Но в конце концов остались только голоса фурий, кровавых телохранительниц Великой Матери, спускавшихся беснующимся, вопящим роем, чтобы схватить долгожданную добычу.
Коннор выкарабкался из-под стола и, пошатываясь, выпрямился, в ушах его звенело от выстрелов, белая пыль кружилась в свете лампы.
Идти было трудно. Видимо, он что-то повредил в броске на пол, растянул мышцу, перенапряг спину. Но это не имело значения.
Не имело значения ничто, кроме Карен — не Карен — Эрики.
Теперь это Эрика. Эрика, которая, хоть не шевелилась, не издавала ни звука, должна быть живой.
Вторая пуля могла срикошетить от кости. Могла…
Но это было бы вопиющей несправедливостью. Не может быть в мире столько бессмысленного зла, столько ненужных утрат и страданий.
Коннор цеплялся за эту веру, пока шел, пошатываясь, с револьвером в руке.
Они лежали вместе, Роберт и Эрика, тела их были неподвижно сплетены перед известняковым образованием, похожим на гигантский трон.
А на полу была кровь, расширяющееся озерцо крови.
Крови Роберта. Или то кровь и Эрики?
Ему внезапно вспомнилась окровавленная Карен, и он ощутил ее теплую, безжизненную руку.
Коннор достиг места, где они лежали, и опустил взгляд.
Облегчение и страх нахлынули на него единой волной.
Глаза Эрики были закрыты, лицо искажено болью.
Она была жива — но мучилась.
Коннор с содроганием опустился подле нее на колени.
— Ты ранена? Эрика, ты ранена?
Глаза ее открылись, и он увидел слезы.
— Нет, Бен. Не ранена. Физически — нет.
В лице ее не было ни кровинки. Она походила бы на мраморную полированную статую, если бы не яркий, хрупкий огонек в глазах. Коннор подумал, что до сих пор не замечал, как она красива, — красивее, чем Карен, хотя эта мысль казалась ересью.
Эрика переменила позу, и повалившийся на нее Роберт застонал, руки его слабо нащупывали что-то, чего там не было.
— Умирает, — сказала Эрика.
Коннор взглянул на Роберта. Вторая пуля попала ему в шею, нанеся смертельную рану. Его густая борода была в красных пятнах, лицо покрывал тусклый налет синевы. Глаза были закрыты, веки подергивались, будто ему снился сон.
Коннор медленно кивнул.
Эрика повернулась на бок, подставив ему руки, связанные шарфом. Ее красным шарфом.
— Разрежь, — прошептала она.
Коннор стал рыться в карманах, потом вспомнил о вонзившемся в пол ноже. Крякнув от усилия, он вытащил лезвие и разрезал шарф.
Эрика обняла брата и прижала к груди.
— Все хорошо, Роберт. Уже все хорошо.
Она обращалась к нему, будто к перепуганному кошмаром ребенку.
Роберт захныкал, глаза его были закрыты, губы вытянуты.
— Уже хорошо, все хорошо.
Роберт чуть слышно пробормотал:
— Они схватят меня…
— Нет, не бойся. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Я всегда буду заботиться о тебе. — Эрика плакала, укачивая его в объятиях, голос ее звучал нежным шепотом. — Я не позволю им тебя схватить, клянусь, не позволю.
Внезапно Роберт поднял голову, глаза его широко раскрылись, в их рассеянном взгляде Коннор увидел неописуемый ужас и понял — то, что слышал этот человек по ночам, что заставляло его затыкать воском уши и таиться в одиночестве, явилось теперь к нему в последний раз.
— Не схватят они тебя, — сказала Эрика, но Роберт не услышал.
Рот его раскрылся в беззвучном вопле. По телу пробежала дрожь.
Потом он медленно уронил голову на грудь Эрике, испустил последний хриплый вздох и скончался.
Эрика подержала брата несколько секунд, потом потянулась к Коннору и взяла его за руку.
Он сидел на холодном каменном полу, сплетя пальцы с пальцами Эрики, оба не шевелились и не произносили ни слова, пока запоздало не появились вооруженные Магиннис и Вуделл.
Глава 21
Черная вода.
Ее глубь манила. Таинственная тьма. Холодное безмолвие.
Единственный шаг, нырок, шок погружения, уносящий сознание, и потом ничего.
Избавление от страданий, от горя, от вины.
Единственный шаг.
Эрика стояла над водопадами, опустив голову, глядя, как пенистый каскад низвергается к ручью в двухстах футах под ней.
Странно, как мало изменилось за восемнадцать лет. Вчерашней школьницей она стояла на пристани возле рыбачьей деревушки, думая о смерти в темных водах Эгейского моря. И вот снова стоит, глядя на кружение пены, с теми же холодными мыслями, изменились только внешние обстоятельства.