«Ты акула, — сказал ей однажды Коннор и, пока она не успела обидеться, добавил: — Если перестанешь двигаться, умрешь».
Он подошел к парадной двери. Заперта. Однако рукописная табличка, которую Эрика вешала, уходя, — ОБЕДАЮ, СКОРО ВЕРНУСЬ, — лежала на подоконнике лицевой стороной вниз.
За прилавком он заглянул в кассу и обнаружил больше двухсот долларов.
Значит, ограбления не было.
Зашел в кабинет, увидел на письменном столе стопку вскрытых писем. Догадался, что они поступили с утренней доставкой. Письма обычно идут три дня, и почти на всех стоял штемпель трехдневной давности.
Коннор знал маршрут почтальона; письма доставлялись около половины первого. Эрика успела вскрыть их и рассортировать. Значит, она была в галерее по крайней мере до часа.
Он проверил автоответчик. На нем были записаны только настоятельные вопросы Рейчел Келлерман, заданные в час сорок пять и час пятьдесят семь.
Значит, вот тот отрезок времени, который он искал. От часа до часа сорока пяти. Где-то в этом промежутке Эрика покинула галерею.
Рейчел сказала, что звонила и в Грейт-Холл. Но существовало еще место, куда могла поехать Эрика, — коттедж на окраине города, в котором она любила уединяться.
Никто не подумал бы искать ее там. Никто, кроме него.
Коннор набрал номер и услышал на другом конце провода длинные гудки.
В коттедже ее не было. Во всяком случае, она не отвечала.
Он положил трубку и неподвижно застыл, пытаясь думать. Это было нелегко. Сосредоточиться мешали воспоминания, вызванные этой комнатой, ониксовые лампы на приставных столиках, кожаный диван, где она полулежала, разбросав стройные ноги с изящной небрежностью.
Интересная женщина. Коннор не ожидал, что Эрика заинтересуется им. С какой стати? Она красивая, богатая, замужняя, а он просто-напросто какой-то приезжий из Нью-Йорка, начинающий полнеть, с бременем вины и скорби, от которого никак не мог до конца избавиться.
Но что-то продолжало тянуть его в галерею, и как-то январским вечером он заглянул сюда перед самым закрытием. Просто поздороваться. По крайней мере убеждал себя в этом.
«У меня в кабинете варится кофе», — сказала она.
Они вошли сюда вместе, и Эрика налила две чашки черной дымящейся жидкости. Снаружи ветер свистел и выл, будто живое существо. Коннор заговорил о Нью-Йорке, о шумах этого города, реве клаксонов, столпотворении.
«Ты скучаешь по нему, да?» — спросила Эрика.
Коннор признал, что скучает, она спросила, почему он уехал оттуда. И он рассказал о Карен. О самой страшной ночи в своей жизни, о том, что с тех пор уже не был прежним. Говорил о травме, об утрате, и Эрика понимала.
Впоследствии Коннор узнал, как хорошо понимала, как много знала о страдании, жизненной катастрофе, какие жестокие уроки получила в детстве. Кое-что Эрика рассказала ему, кратко, туманно; кое-что добавили к этому местные слухи; а Пол Элдер выложил остальное.
Но тем вечером в конце января Коннор не знал, почему его история задела, расстроила Эрику. Она заплакала и на его вопрос, в чем дело, ответила, что ее брак просто видимость.
«Он использовал меня, — прошептала Эрика. — Мошенник-виртуоз. Женился на мне ради денег, не по любви. А я попалась на его удочку. Поверила ему. Глупо, до чего глупо…»
Коннор спросил, изменяет ли ей Эндрю.
«Нет, за ним этого не водится, — ответила она. — Я так не думаю. А там кто знает? Может статься, путается с домработницей. Мне все равно. Собственно, я никогда его не любила».
Тогда почему вышла за него?
«Может именно потому, что не любила. Так казалось… безопаснее. Если ничто не поставлено на карту, ничего не проиграешь. Есть в этом какой-то смысл?»
«Невозможно играть без риска все время», — сказал Коннор.
«Невозможно? А ты сам? Шел на риск после смерти Карен? — Эрика отвернулась, покраснев от смущения. — Извини, Я не должна была об этом спрашивать».
Коннор ответил, что извиняться не стоит. Нет, он не шел на риск. «Высказывать жизненные принципы у меня получается лучше, чем применять их».
У Эрики это вызвало улыбку. Они еще немного поговорили, он ушел, и все.
Только это было отнюдь не все. Потому что на другой вечер он снова появился перед закрытием галереи, и, увидев его в дверях, Эрика произнесла лишь: «Я надеялась».
Овладел он ею впервые в этом кабинете, на диване, рядом с булькающей кофеваркой и автоответчиком.