Его молчание развязало ей язык. Шерри поведала ему, что родители неодобрительно относятся к тем ребятам, с которыми она водится, ребятам с татуировками, с накачанными мышцами, играющими в бильярд в тавернах. Она назвала их байкерами. Это слово Роберт слышал впервые, но понимающе кивнул.
Собственно говоря, он понял все, что было существенно. Он знал, что такое одиночество, что такое взрослые, лишающие тебя свободы. И рассказал ей об интернате, директоре, дразнящихся детях и мистере Фернелле, опекуне который разлучил его с Эрикой и отправил в тот ад.
До сих пор он еще ни разу не говорил об этих вещах. И ощущал легкость, доходящую до головокружения, делясь ими с внимательной слушательницей.
— Бедняга, — посочувствовала Шерри. Спросила, каково жить в одиночестве. Он ответил, что к этому можно привыкнуть.
Тогда она достала из сумочки самокрутку, тщательно обернутую папиросной бумагой.
— Это косячок. Хочешь, выкурим на пару?
Они выкурили самокрутку вместе. Роберт знал кое-что о галлюциногенах и наркотиках. Он делал курения из собранных в лесу коры, листьев и смолы; сгорая в жаровне, они испускали клубы волшебного дыма. Но марихуаны не пробовал ни разу.
Его охватили странные ощущения. Солнце стало ярче. Мир начал вращаться быстрее. Они с девушкой рассмеялись безо всякой причины над пробегавшим бурундуком.
Он почти не удивился, когда Шерри сняла блузку и шорты, оставшись в трусиках и лифчике.
— Становится жарко, — сказала она, хихикнув. — Давай искупаемся.
И прежде чем он успел что-то ответить, вошла в пруд. Он наблюдал, как она плещется на мелководье, почти голая, ее белокурые волосы разлетались мокрыми, слипшимися прядями.
— Иди сюда! — Она махнула ему рукой.
Он снял ботинки, брюки, но после секундного колебания остался в рубашке. Вошел в воду, и она рассмеялась.
— Сними рубашку. Промокнет.
Он лишь пожал плечами и нырнул, намочив холодной водой рубашку, волосы, бороду, потом вынырнул, по лицу его текла вода, волосы спадали назад львиной гривой.
Шерри наблюдала за ним, и внезапно он увидел себя таким, как виделся ей, — тридцатидвухлетним, загорелым, с рельефными мышцами, проступающими под прилипшей к телу рубашкой. Он еще никогда не думал о себе как о мужчине, никогда не представлял себя объектом желания. До этой минуты.
Шерри стала обеими руками убирать с глаз волосы, груди ее подрагивали под мокрым, едва вмещавшим их лифчиком.
— Ты парень что надо, — говорила она с озорной улыбкой, — Немного стеснительный, но ничего. Ты мне нравишься.
Он не знал, что ответить.
— Я разденусь, — лукаво прошептала она, — если ты тоже разденешься.
Руки ее пошевелились за спиной, потом лифчик упал, и Шерри оказалась голой выше талии. Бросила лифчик на берег и стояла подбоченившись. Ему пришла на ум Леда, царица Спарты, купающаяся голой в Евроте.
Если она Леда, то он олимпийский бог Зевс, который явился к ней в образе лебедя. Явился и… покрыл ее… совокупился с ней…
Роберт никогда не делал этого и не собирался. Но Леда-Шерри протянула к нему руки, ее цепкие ладони лежали на его широких плечах, груди ласково терлись о сморщенную ткань его рубашки, губы соприкасались с его губами и казались наэлектризованными.
Голову его внезапно заполнило какое-то клокочущее неистовство. Солнечные блики слепили его со всех сторон. Он поцеловал ее, испытывая наслаждение. Волосы девушки были мягкими, как молодая трава, первые нежные побеги, поднимающиеся зеленой дымкой.
Он переменил позу, широко расставил ноги, повинуясь инстинкту, фаллос под старыми трусами был твердым, большим, требовательным. Он целовал ее лицо, ухо, шею, поток новых ощущений привел его в бурное волнение, подобного которому он еще не испытывал, а ее ладони гладили ему спину, руки, потом ее пальцы стали расстегивать пуговицы его рубашки.
Послышался конвульсивный вздох, изданный кем-то или обоими, он обхватил Шерри за талию и притянул к себе, собираясь взять ее тут же, войти в нее, положить конец этой сладкой муке. Думать он был не способен, но в его сознании возник зрительный образ обнявшихся мужчины и женщины, спаривающихся в пруду, в пляске обоюдной страсти, потом этот образ сменился другим, ему представились лебедь и женщина, небесный отец и дева, лебедь чудовищно большой, раздувшийся от желания, и уступающая с вскриком Леда.
Его рубашка распахнулась.
Шерри расстегнула ее, откинула полы, стянула мокрую ткань с его плеч на бицепсы, он ощутил ее пальцы на своей груди и замер.
Она вдруг ойкнула, в ее голосе прозвучала странная нотка.