Дарен долго ворочался на жесткой кровати: сон не спешил забрать его в свое туманное царство. А когда, наконец, забрал, то путник сильно пожалел об этом: такая несусветная муть ему снилась.
Броня уныло заржал в конюшне, перепугав до смерти задремавшего паренька-конюшего, и испуганно застриг ушами.
Конь чувствовал, что грядут перемены.
И ему эти перемены категорически не нравились.
Говорят, что природа всегда чувствует место разрыва и стремится заполнить его, меняясь. Если стало слишком мягко, природа отрастит отравленные иглы, а если слишком жестко — станет теплым безобидным пледом. А осень всегда была самой старшей и мудрой. Она первой замечала изъяны.
Осень серчала.
Осень менялась.
Осень выкраивала свою новую суть заново на белоснежной канве мироздания. Изменения уже витали в воздухе, как летний розовый запах, были едва уловимы, как два серых стежка на белой простыни.
ГЛАВА 2
ТЕНЬ ВОСПОМИНАНИЙ
О, это небо, что шеи вокруг,
этот блуд,
Что пройдет по рукам — это
солнце привяжут к ногам…
И обратный, плацкартный,
тебя не заметивший милый
с запахом моря.
Веня Дыркин
Говорят, что если с утра встретить рыжего кота, то счастливчику госпожа Удача будет улыбаться целый оборот: хоть весь день на рожон лезь — везде сухим из воды выйдешь. А еще говорят, что красный рассвет предвещают войну. Красный цвет — цвет крови: кровь дает нам жизнь… и она же жизнь у нас забирает. Говорят… много люди говорят, да только половину из их примет можно смело называть ложью. Ложью во благо?.. Иногда за рутиной беспрестанно тянущейся вереницы дней начинают люди забывать об истинных приметах. Они сначала отдаляются, отходят, обиженные, а после и вовсе улетают в никуда, никому не нужные, никем не используемые.
Дарен верил в истинные приметы: еще два оборота назад птицы радостно подражали заморской свирели, а сегодня уже косяками направились на юг. Скоро придет зима. Холодная, хрустальная, льдистая… Снежная Хозяйка бережно укроет деревья пушистым одеялом, закружит в танце сверкающие снежинки, морозным дыханием покроет окна кружевными узорами… и жестоко покарает тех, кто не вовремя окажется там, где она никого не ждет.
Путник поднял голову к сизому небу: солнце больше не выглядывало, резко похолодало. Трава низко пригибалась к земле, ища у той тепла, которое она уже не могла дать. Осень смывала серебристой водой краски угасающей жизни… И все-таки, как ни крути, а холод был лучше, чем жара. Даже и не верилось, что два дня назад стояло такое пекло, что впору было начинать плавиться камням.
С сапожником проблем не было, он быстро понял, что Дарену нужно, и меньше, чем через два побега новая обувь была готова. Путник, расставшись с двумя золотыми, мог бы быть довольным, если бы у него оставались еще деньги на подбитый мехом плащ. Но денег не было, и Дарен, забрав сапоги со стальными мысами, отправился седлать Брония. В конце концов, сегодня надо наконец-таки добраться до заставы, а то потом не миновать кучи письменных объяснений…
— Эй, подожди!
Дарен не обернулся. Вряд ли этот оклик мог быть предназначен ему.
— Ты глухой, что ли? Слышь, спаситель!
Путник приостановил коня и все-таки оглянулся. У самых ворот его настиг вчерашний белобрысый дебошир на рыжей костлявой кляче. Под правым глазом у того налился лиловый синяк в полщеки.
— Что, совесть замучила? — съязвил Дарен.
— Нет… то есть, да, — мальчишка пробормотал сбивчивые извинения и торопливо спросил: — можно мне с тобой?
— Это с какой такой стати? — путник, нахмурившись, посмотрел на парня.
— Ну, как же. Ты ж меня спас, и все такое… Я теперь, как бы, тебе обязан.
— Ладно, — легко согласился Дарен, — с тебя стрибрянная полушка — и будем считать, что мы в расчете.
Тот опешил.
— К-какая полушка?
— Стрибрянная, — снисходительно повторил войник, — за разбитую посуду.
— Э-э… Нет, — он помотал головой, — так не пойдет.
Путник сузил глаза и в упор посмотрел на него.
— Чего тебе еще надо? Катился бы к дьяболовой бабушке! Я спешу, — вершник натянул поводья.
— Да обожди пылинку! — мальчишка сжал бока клячи, нагоняя Дарена. — ну, извини, я вчера погорячился, думал, ты с ними заодно. Оар, да ты можешь ехать помедленнее?!
— Нет.
— Почему?
— Я уже ответил на твой вопрос.
Сзади путника раздались смачные ругательства. Дарен присвистнул: он даже не подозревал, что какой-то оборванец так хорошо может знать его родословную. Но, как говорится, на правду не обижаются, а все остальное не стоит внимания. И вершник лишь пришпорил коня.
— Они ведь меня снова поймают!
Бедная рыжая лошадь уже задыхалась и стала заметно хромать.
— А мне-то что?
— Как это что? — возмутился мальчишка. — Это же неправильно!
— Что — неправильно? — уточнил путник едко. — Сбегать из армии или оказывать сопротивление кралльским войникам?
— Да не подписывал я контракт! Меня чем-то опоили и приставили мои пальцы на листе! Это все кузнецов сын, от девки своей меня хотел отвадить, так она мне даром не нужна.
— А жизнь вообще несправедлива, — веско заметил Дарен и добавил: — твоя кляча сейчас копыта отбросит, валил бы ты обратно под родительское крылышко.
— Ну как ты не понимаешь, мне помощь нужна!
— Замечательно. Я тут при чем?
— Ну, ты же войник…
— И? — он выгнул правую бровь.
— Возьми меня с собой.
"Вот навязался! — раздраженно подумал Дарен, — будто и без него хлопот не было!".
— Ты хоть знаешь, куда я направляюсь, мальчишка?
— Ну и куда? — он с вызовом посмотрел на путника.
— На границу.
— И что?
— Злобные акиремцы тебя поймают, изжарят на медленном огне, а после съедят, — с самым серьезным выражением лица пообещал вершник.
— Да ну тебя… Я к тебе со всей душой…
— По-моему, с совсем другим местом, — отозвался путник, красноречиво поглядывая на его зад.
Парень скис. Ему явно не хотелось возвращаться: небось и дружкам уже всем разболтал о том, как он будет путешествовать с мерцернарием, а тут такая засада!
— Ну, хочешь, я на границе контракт подпишу?
— Мне все равно.
— Ну ты и хам! — проворчал он.
Дарен промолчал. Отвечать на очевидное оскорбление он не видел смысла — глупо. Тем более, что с непривычки от такого долгого разговора у войника уже начинало болеть горло.
Путник покосился на понурого парня. Ладно. В конце концов, доедет он с ним до границы, а там тут же передаст Богдану на попечение, чтоб жизнь медом не казалась. На весь свой век запомнит службу. И проклянет тот день, когда устроил бойню в гостильне и не пошел с рядовыми войниками.
— Тебя как звать-то?
— Жданом, — мальчишка оживился, — а тебя?
— Дарен.
— Так я поеду с тобой?
— С условием, что там подпишешь контракт на пять лет.
Ждан немного скис, но с этим ведь спорить — все равно, что горохом об стенку стучать, никакого смысла! Да и граница всяко лучше, чем то захолустье, откуда он чудом сбежал.
— А сам-то уже отслужил, что ли? — спросил он недоверчиво.
Дарен покосился на него, как на блаженного.
— На нашивки посмотреть терпения не хватает?
— А может ты их купил, — фыркнул парень, — ты ж мне ровесник, а мне только осемнадцать сравнялось. Откуда бы у тебя взялось звание септ-велителя?
Вершник поперхнулся смешком.
— Я тебе не ровесник.
— Да ну? — хмыкнул тот, — и сколько же тебе, о мудрый старец?
Мерцер пожал плечами.
— Двадцать пять.
Ждан одарил Дарена угрюмым взглядом и мрачно пробурчал:
— Не смешно.
— А я и не смеюсь.
— Что, и повоевать успел?
— Успел.
Парень немного посопел, разглядывая нового знакомого, а потом буркнул:
— Я тебе не верю.
— Твои заботы. — Путник отвернулся, явно считая разговор законченным.
Ждан был и прав и неправ одновременно. Между ними пролегла огромная пелена ценой в семь лет, ценой в вечность. Дар был старше мальчика, но лишь потому, что ему не посчастливилось слишком рано повзрослеть.
Мальчишка же, не найдя больше доводов своей правоты, замолчал, а Дарен облегченно вздохнул. Пустые разговоры поднимали в нем волну неконтролируемого, колючего раздражения. Зачем сотрясать воздух бессмысленными высказываниями, переливая из пустого в порожнее?
"Купил нашивки, — усмехнулся он про себя. — А души убитых тоже купил? И опыт купил?.. И шрамы — купил".
Говорят, что со временем воспоминания притупляются, отдаляются и перестают быть такими же яркими.
С течением реки, имя которой — Время, воспоминания становятся только ярче, острее и больнее. Пласт за пластом обрастают новыми ледяными иглами, нестерпимо режут глаза светом, стоит их только закрыть, и колют вены, вливая сладкий яд… Можно убежать от них, закрыть в черном сундуке и спрятать где-нибудь в самой своей глубине, чтобы никогда больше не видеть нестерпимого света. Но рано или поздно тебе надоест прятаться, ты устанешь от бега, начнешь задыхаться и упадешь — и будет в сто крат больнее и горше. Особенно, если это воспоминания о войне.
Пусть на кралльских тронах меняются правители, пусть на площадях зачитывают очередной договор о мире и с наигранной радостью напыщенно рассказывают о том, какие малые потери понесла страна. Триста, четыреста, пятьсот человек… Это не ведь даже не войско, так, щепотка соли в сладком пироге. Да и какое дело краллю до пушечного мяса? Дарен был готов поспорить, что он не назвал бы на память ни одного имени погибшего. И невдомек властям, что подсчитали только потери среди мужчин, невдомек им было, что погибло намного больше, и среди ушедших были ни в чем неповинные женщины и дети. За что страдали дети? Они даже слова не знали такого — война, когда в их дома ворвались грозные войники с факелами…
Дарен тогда служил здесь, на заросско-акиремской границе, совсем мальчишкой был — только семнадцать стукнуло. Богдан, узнав о том инциденте, сразу же написал рапорт о переведении его на коринскую пограничную заставу. Помнится, путник тогда за три дня преодолел расстояние в триста с гаком верст, на последней из которых бедняга-лошадь упала и издохла от изнеможения.
Он спешил, как мог, но все равно опоздал. Его весница была сожжена дотла, а все ее жители — убиты. От домов с улыбающимися соседями остались лишь серо-черные полуистлевшие бревна, и трупы, трупы, трупы… Женщины, мужчины, дети, старики — все они были мертвы. Все! Даже вездесущих кошек не осталось — они были насажены на обугленные колья… заживо. А Дарен все ходил бесцельно и отшатывался, будто в смертельном ужасе то от одного тела, то от другого…
Эта страшная картина навсегда въелась ему в голову, преследуя по ночам и будто бы обвиняя: "Ты! Ты должен был быть там! А ты опоздал — и теперь, они все мертвы, а ты жив. Это неправильно, ты должен был тоже умереть, ты должен лежать земле и медленно разлагаться! Опоздал, опоздал… ты во всем виноват! Ты не уберег, не спас, не успел! Ты!".
Помнится, он тогда кричал до срыва связок на пепелище родного дома, бессильно молотил руками землю, смешавшуюся с пеплом и еще горячими углями. Он впервые в жизни плакал, хотя давал обещание отцу никогда не пускать слезу на волю… Даже не отдавая себе в этом отчета: он все кричал, плакал, бил землю, а потом снова кричал… А когда вместо очередного крика из горла вырвался лишь сип, он, найдя где-то внутри себя силы, встал и пошел хоронить тех, от кого еще хоть что-то осталось. Нашел где-то черенок от лопаты с почерневшим огрызком древка и каждому вырывал могилу. Все, все они были ему домом, были его семьей: соседи, друзья, и даже старая и ворчливая бабка Дуся…
Когда все было закончено, он обвел еще раз взглядом его весницу, бывшую весницу, враз ставшую кладбищем, и, пошатываясь, пошел прочь, уже не оглядываясь, будто стирал из памяти это место. А в груди поселилась зияющая пустота, которая разрасталась с каждым мгновением все больше и больше, грозясь заполнить собою все его существо. И сам себе он казался таким жалким, таким ничтожным и мелким. Дарен возненавидел сам себя.
Все думали — он забыл. Ведь внешне с Даром — хмурым северянином все было в порядке: дослужился в армии до хорошего звания, всегда адекватно относился к любым разговорам, делился советами… До внешней оболочки пустота не добралась, не успела добраться. И только потом его бывшие соратники припомнили, что никто и никогда не видел его улыбки. А когда вспомнили — было поздно.
Через несколько лет Корин снова напал на Заросию, и тогда Дарен будто с цепи сорвался. Та страшная пустота выплеснулась наружу, открылась, будто черная гниющая рана, которую уже нестерпимо поздно лечить — милосерднее убить раненого. Бывшие товарищи, глядя на него, теперь остерегались даже близко подходить к сумасшедшему, а он по ночам метался в постели, потому что со всех сторон на него с молчаливым укором смотрели лица убитых им. И этот безмолвный укор бил хуже всякой ненависти, по самым болевым точкам, в самое сердце.
Дарена повышали в звании, жаловали ему награды, но никакая победа, никакой холодный металл и никакие звания не могли излечить душу. Не могли воскресить павших. Не могли снять вину. Да ничего они, дьябол их побери, не могли! Убийства — они и на войне остаются лишь убийствами. И нет этому оправдания.
Он убил ровно столько, сколько похоронил в своей родной веснице.
И среди павших от его руки тоже были женщины.
И дети.