Я знаю, что это не должно быть безболезненным. Я знаю, что оно должно стоить этого — стоить всех этих белых шрамов, вырезанных на сердцах друг друга, стоить этой истории, которую мы с такой болью, но, к счастью, все же выгравировали собственными руками на хрупкой поверхности наших душ.
Но стоит ли?
Стоит ли, зная, что сейчас ты и я будем отмечены в вечности? Стоит ли, зная, что когда-нибудь ангелы увидят наши души, прочтут и узнают? Они будут знать, что однажды у нас была одна жизнь на двоих — та, что на земле. И хотя наши пути разошлись, наши сердца и наши души шли бок о бок.
Да, я знаю — это не должно быть безболезненным. Считается, что любовь не может быть без боли. И предполагается, что она того стоит. Но все, что занимает мои мысли до сих пор, это: стоило ли? Стоило ли всей этой боли? Сто́ит ли все это… для тебя?
Я переворачиваю страницу.
Конец.
Я читаю последнее слово и медленно закрываю книгу. А потом очень долго смотрю на белую стену перед собой. Кажется, я ожидаю, что вот-вот что-то произойдет. Я почти жду, что стена сдвинется и появится она, словно все это время наблюдала за тем, как я перечитывал страницы нашей жизни. Или, возможно, ожидаю, что реальность вторгнется в меня, я проснусь и пойму: все, что я когда-то знал, — это просто сон или какая-то хорошо написанная повесть. Но ничего из этого не происходит.
Ни-че-го.
Поэтому я просто сижу здесь и пялюсь на стену, пока каждая моя вена, каждая моя косточка, каждый миллисетр моего сознания наполняется словами: сто́ит ли все это… для тебя?
Глава 24
Настоящее
Рэм
— Ладно, что случилось? Чего ты хочешь? Мне пришлось ради этого одеваться. Я не смог найти чистые боксеры, так что вынужден был выйти без трусов под этими старыми трениками, поэтому…
Я тут же останавливаю его.
— Господи, я не так уж и благодарен тебе за красочное описание, чувак.
Он садится на стул напротив меня. В зале тихо. Обычное дело для воскресного вечера. Из музыкального автомата раздается какая-то старая песня, и, кроме нее, никто и ничто не нарушает тишины.
— Я прочитал.
Это все, что я говорю. А потом сижу и смотрю, как его лицо, до этого утомленное и апатичное до чертиков, вдруг загорается, словно лампочки на рождественской елке.
— Ну, и что она говорит?
— Ну, ребята, вы не вляпались ни в какие неприятности? — Кристен ставит бутылку перед Джеком.
Джек упирается локтями в стол и улыбается ей.
— А я когда-нибудь вляпывался в неприятности? — спрашивает он.
— А кто на прошлой неделе устроил экстремальные гонки с тем парнем, Фишером из Типтона? — говорит она, упирая руки в бедра.
Джек смотрит на нее с изумленным выражением лица.
— Клянусь, девочка, ты знаешь меня, как прочитанную тысячу раз книгу. Почему мы до сих пор не женаты?
Кристен закатывает глаза и переключается на меня. Вглядывается в меня несколько секунд, а потом склоняет голову набок.
— Ты говоришь об Эшли, не так ли?
Я прищуриваю на нее глаза.
— Что?
Она поворачивается к Джеку.
— Всякий раз, когда у него такое лицо, я слышу ее имя, — говорит она и вновь переключает внимание на меня. — Это действительно не секрет, сладкий.
— Хорошо, ты нас раскусила, — говорит Джек, вскидывая вверх руки.
— Проклятье, Джек, — говорю я, опуская глаза и качая головой.
— Не волнуйся, малыш, — говорит Кристен, опуская руку мне на плечо. — Я уже знала это.
Она оставляет нас, и я бросаю хмурый взгляд на Джека.
— Меня она никогда не называет сладким… или малышом, — говорит Джек, провожая ее взглядом.
Я игнорирую его, потому что он явно игнорирует меня. И, черт возьми, я не говорю об Эшли, во всяком случае, не столько, чтобы иметь при этом особенное «лицо».
— Эй, Крис, у тебя здесь осталось что-нибудь из еды? — обращается Джек к Кристен.
— Кухня закрыта, — кричит она через плечо.