А потом все понеслось, будто снежный ком с горы. Вспышка Вилхе, истязания драконьей девчонки, откровенное презрение бывшего друга.
Когда Хедин пообещал позвать Кедде в случае нужды на помощь, он уже знал, что этого не будет. Потому, едва стемнело, и поднялся высоко в небо, чтобы оттуда наблюдать за действиями бывших товарищей и, еще раз убедившись в их подлости, благородно броситься на спасение.
Вот только чем дольше Кедде пребывал в образе дракона, тем меньше в его мыслях оставалось места человеческому. Ненависть к предателям, отвернувшимся от своих собратьев, накрывала медленно, но верно, и, когда толпа презренных людишек обступила золотого дракона, Кедде сорвался.
Он напрочь забыл о существовании Вилхе и Хедина и без единого сомнения бросил бы их на растерзание стенбиргцев. В тот момент его интересовала только месть, и он с небывалым удовольствием снимал вражеские редуты с городских стен, чтобы потом заняться остальными богомерзкими людишками. И лишь пробитое крыло не позволило ему закончить начатое.
Боль еще сильнее отравила кровь, но в то же время отрезвила настолько, что Кедде вспомнил о намучившейся девчонке, которую должен был спасти, а не подставлять под новые пытки. Он пообещал себе навестить Стенбирг в самое ближайшее время и направился в сторону Драконьей долины.
Лететь было тяжело: Кедде даже не думал, что какая-то дыра в крыле может настолько сломать полет и в итоге совершенно лишить сил. Он тянул до последнего, пока внутренний голос не потребовал обеспечить безопасность несчастной пленнице, и тогда Кедде наконец приземлился. И только тут заметил двух парней, сжимающих мечи и явно собирающихся его атаковать.
Кедде, может, и посмеялся бы над их самомнением, поиграл немного да и выбросил где-нибудь на дороге, но девчонка позади него хрипло застонала, и разум затянуло ненавистью.
Кедде убил бы без всякого зазрения совести. Сначала проломил бы грудину первому противнику, заставив его задохнуться в грязи, куда когда-то с удовольствием тыкали мордой и Кедде. Потом добрался бы до второго — того, что стоял на коленях, закрывая ладонью кровоточащие раны от драконьих когтей. Ах, какой сладкой была бы месть!
Но яркая вспышка света ослепила, оглушила и словно вывернула наизнанку. Кедде забыл себя и всю свою прошлую жизнь, а потом как будто родился заново.
И осознал, что натворил…
Отдернул руку, задышал рвано, почти утонув в накрывшем с головой ужасе. Он… Хедина убил?.. И Вилхе… отравил драконьим ядом?..
Обернувшись ящером, не дав им даже шанса?
Единственных своих друзей — лишь потому, что поддался ревности?
— Хед… — совсем жалко пробормотал он, истово молясь, чтобы тот даже не поднялся, а просто шевельнулся, позволив понять, что не все еще потеряно и что Кедде все-таки не такая тварь, какой себя показал. Он же не хотел, он…
Да собственную жизнь бы отдал взамен Хединовой! Говорят, боги соглашаются на такой уговор. С теми, кто заслужил...
— Сгинь! — раздался над ухом жесткий, но совершенно бесцветный голос Вилхе. Он даже не взглянул на Кедде, только снова опустился на колени, наклонился к Хедину, пытаясь уловить его дыхание, и Кедде замер, не зная, позволено ли ему надеяться.
Никогда он себе гибели друга не простит!
Энда с ним, пусть насмешничает, издевается, превосходит Кедде во всем, только живет! У Хедина же душа такая, до какой Кедде — как до Долины пешком! Он Арве себе в команду взял и мальчишек его пристроил, и Кедде, несмотря на его норов, по-человечески принял.
Да неужели?..
Вилхе поднялся с совершенно серым лицом. В глазах у него полыхнула такая ненависть, что у Кедде сердце внутри прожгло. Не в силах этого выносить, он вскочил и бросился бежать.
Куда, зачем — теперь не имело никакого значения. Кедде в отчаянии путался в голых ветках, хлеставших его в ответ на обиду; вспугивал заснувших лесных обитателей, оскальзывался и падал в рыхлый подтаявший снег, и в одно из таких падений просто перевернулся на спину, уставился в отвратительно яркое ночное небо и в голос себя проклял.
Из-за чего? Просто из-за девчонки, которая не ответила взаимностью, он испортил жизнь себе и отнял ее у двух, наверное, самых достойных людей на свете? Просто из ревности перестал замечать доброе к себе отношение и позволил драконьей ненависти взять верх? Просто из собственной слабости нашел себе оправдание и так разочаровал богов, что те отняли у него последнее утешение?