Никита медленно подошёл к окну. Мирный деревенский пейзаж оставался всё таким же удручающе-успокаивающим. Даже листья на вишне в палисаднике замерли. Никита напряг слух, пытаясь уловить хоть малейший шорох, но Андрей и Анна Иосифовна, казалось, не дышали. Странно, но даже поленья в печке перестали трещать. Год назад Наташа повесила на стену часы с плавающими стрелками. И вот теперь, даже с этой стороны вместо тиканья – тишина. Никита резко дёрнул шпингалеты и распахнул створки окон. Словно в ответ на его ожидание, где-то на другом конце села закричал петух. Тут же крик подхватил соседский петух. Никита облегчённо вдохнул влажный воздух. Это скрипучий петушиный крик всегда был для него началом нового дня, новых ожиданий. В общем, чего-то нового и хорошего. Обернувшись, он столкнулся с двумя парами испуганных глаз. Опасность вплотную приблизилась и в ближайшее время надо будет принимать последние решения.
Проводив до порога Анну Иосифовну, Никита успокоил как мог соседку и закрыв дверь, повернулся к Андрею.
–– Собирай учебники, завтра мы отсюда уезжаем.
Андрей облегчённо вздохнул, захлопнув книгу и занялся более нужными, с его точки зрения, делами.
Муха жужжала противно и настойчиво. Никита протянул руку, пытаясь прогнать насекомое, но жужжание не прекратилось. Рука стукнулась обо что-то жёсткое. Услышав грохот, он резко открыл глаза и сел. Теперь жужжание неслось откуда-то снизу. Опустившись на колени, Никита долго шарил рукой в темноте и наконец, нащупал под кроватью старый мобильный телефон.
–– Спишь, что-ли? – обиженно прошептал в трубку Слава.
–– Спал, – подтвердил Никита, бросая взгляд на часы.
Два пятнадцать ночи. В лёгких пробежал неприятный холодок. Слава редко звонил, понимая, что любой контакт можно вычислить. Отсутствие нормального общения, делала его жизнь в Испании особенно беспросветной.
–– Я тут подумал на досуге, – жалобно засопел в трубку брат. – Может нам уже возвращаться?
–– Неужели всё так плохо? – облегчённо вздохнул Никита, натягивая на плечи тёплое одеяло.
–– Ты даже представить себе не можешь, братишка, какие они скучные. Я вчера в городе встретил случайно наших мужиков, русских или украинцев, в общем, братьев славян. Идут три дядьки и матерятся. Причём, не ругаются, не злятся, а просто погоду обсуждают. Из печатных слов – только местоимения. Всё остальное, и глаголы, и прилагательные, всё мат. Я минут сорок шёл за ними и чуть не плакал. Никитос, я домой хочу. У меня от их паэльи изжога, я уже видеть не могу эти оливки со всевозможными привкусами. Я так по щам соскучился.
–– Что с Наташей случилось? Она разучилась готовить щи?
–– Готовила один раз. Не получилось. Они не знают, что такое солёная капуста. Не знают, как вкусно селёдка со свежей молодой картошкой. У них огурцы картонные. Причём мягкий картон. Они даже пахнут картоном. Никита, я же в селе вырос, мне эта пластмассовая агрокультура поперёк горла встаёт. Наташа тоже из села, но у неё нет ни грамма ностальгии. Носятся с Ольгой по магазинам, радуются, как дети. А я места себе не нахожу. Первые полгода всё было новое, интересное, а сейчас только раздражает.
–– Удивил, – тихо прокомментировал Никита, ставя на плиту старый чайник. – А говорят, что испанцы гостеприимный и общительный народ.
Засунув руки в тёплую пижамную кофту, Никита нарезал хлеб, достал из холодильника сало и маринованные огурчики. Так было всегда, если по какой-то причине проснулся ночью, уснуть без внеочередного ужина не получалось. Промучившись несколько часов, Никита вставал, делал бутерброд и чувствовал, как глаза затягивала спокойная убаюкивающая пелена сна. В молодости он пытался доказать сам себе, что человек выше инстинктов и стойко держался до утра, но последние годы внесли корректировки в его устои. Пришло понимание, что ничего так не ценится, как хороший сон, спокойное пробуждение.
Голос в телефоне снова перенёс Никиту из мира запахов кухни, в далёкий мир зарубежного заключения. Жуя бутерброд, он открыл форточку. Голос Славы в ночной тишине заживляюще действовал на его истощённую нервную систему. Да и тишина за окном давно уже перестала быть чужой и равнодушной. В этой тишине он различал умиротворяющее уханье филина, мирное шуршание листьев, стрекотание ночных цикад. Всё то, что можно было услышать и оценить только в тихие ночные часы.