– Три брака? Ё-моё… Что же случилось-то?
Он пожал плечами.
– В первый раз мы были совсем детьми: мне пять, ей четыре. Она умерла от пневмонии через два года после свадьбы. Поверьте, наша семья к этому отношения не имеет и не может иметь: моя первая жена жила со своей семьёй. Второй раз меня женили, когда мне было одиннадцать, а ей – тринадцать. Через год нас со скандалом развели, но скандал был чисто политический, ссора между семьями. Сейчас она счастлива в браке, у неё трое детей. Ну, а в третий раз это случилось уже после того, как я окончил Высшую военную школу. Только начал службу. Было мне двадцать два. Мы поженились, а через полтора года она умерла… рожая моего ребёнка. Роды произошли слишком рано, супруга была далеко от поместья, пока её нашли, доставили… Не выжили оба – ни она, ни моя дочь. – Он помолчал, глядя в сторону. – Тогда я решил, что проклят.
– Понимаю. Но это не повод же сейчас вступать в брак с иномирянкой. Пусть даже иномирянку и не жалко – а вдруг я не умру родами? Что тогда?
– Поверьте, Кира, дело совсем не в этом, и я очень надеюсь, что вы не пострадаете…
– Тогда скажите, в чём дело. Потому что сейчас пока я вижу одно: ничем хорошим наш союз закончиться не может.
– Но я ведь сказал. Вы восхищаете меня, и именно с вами я хочу создать семью. Послушайте, Кира, мы ходим кругами в этом разговоре. Может быть, вы скажете мне, каковы ваши личные причины считать, что этот брак обречён на неудачу, и мы обсудим именно их? Ваш первый аргумент – о разности культур – я понимаю и принимаю, но считаю, что человеку моего положения ваш свежий взгляд на нашу жизнь может быть очень полезным, и в свою очередь я обещаю вам своё терпение. Бытие аристократки – я уверен – вы в конечном итоге оцените положительно.
– Ладно. Давайте попробуем перебрать остальные. – Она попробовала сосредоточиться, чтоб выразить свою мысль максимально кратко и максимально точно. В подобных разговорах всегда самое опасное – эмоции, когда они довлеют, вообще очень легко сорваться в многословие. А многословие – враг чёткости, ясности и понятности. – Есть два основных препятствия. Во-первых: мы представители двух государств, которые в ближайшем будущем, видимо, окажутся в состоянии войны.
– Сегодня утром в четыре тридцать проход закрылся, – корректно перебил Кенред. – Открывать его снова империя не планирует. Я уже вам объяснил, почему. Если проход и будет открыт, то лишь с одной целью: торговать с вашей родиной.
– Угу… Пока, – предположила Кира и сощурилась, увидев в его молчании безусловное подтверждение. – А потом… Как там назывался этот мир? Бернуба? Потом мир, с которым империя торгует, покажется ей намного удобнее в качестве провинции. И тогда вы пойдёте его завоёвывать. Да что там! Думаю, вы прекрасно меня понимаете.
– Да. Понимаю. Но пока вы находитесь здесь, вам будет проще отыскать союзников среди наших вершителей судеб и добиться того, чтоб вместо военной агрессии с вашим миром установили прочные и выгодные намного больше, чем война, торговые отношения.
– Призрачная надежда. Вы думаете, я этого не понимаю?
– Я думаю, вы очень умны.
– Спасибо. – Она поморщилась. – Если военные действия возобновятся, что мне прикажете делать? Мило улыбаться?
– Можно будет подумать потом.
– А вы воюете так же? «Подумаю потом»?
– Иногда приходится.
«Да чтоб тебя… А ты упрямый. И убеждать умеешь», – с лёгким раздражением подумала она. Впрочем, это и раньше было заметно. Поэтому, сделав над собой усилие, продолжила:
– Ладно. Допустим. Но даже если и так, есть ещё одно препятствие: обстоятельства нашего знакомства.
Они снова встретились взглядами, уже намного более растревоженные, чем вначале беседы, и теперь глаза Кенреда были, казалось, не просто прикрыты щитом, а в буквальном смысле пусты. Мгновением позже Кира поняла, что взгляд совсем не пуст. Он просто обращён глубоко внутрь. И там внутри идёт стремительная и чудовищно тяжёлая работа.
– Понимаю, – трудно проговорил он. – Вы не сможете простить мне того, что тогда с вами произошло.
– Я не должна вам как человеку и бывшему противнику прощать что бы то ни было. Вы не совершили никаких военных преступлений. Я являюсь военнослужащей, я знала, на что шла, а ваша страна не принимала конвенцию о правах военнопленных. Вы делали то, что были должны, как и я. Это понятно. Но мы ведь обсуждаем не приятельские отношения, не отношения людей, которые разойдутся в разные стороны и больше не встретятся. Мы говорим об отношениях дружеских… Тем более любовных… Ну сами посудите – какая после тех событий может быть дружба или любовь? Какое у меня к вам может быть доверие?
Кенред принахмурился и несколько мгновений раздумывал. Уже одно это безусловно располагало к нему – серьёзное отношение ко всему тому, что она говорила.