Путь в Милинь был долгим и трудным. Однако сейчас он заканчивался — здесь, среди выжженных зноем бесплодных холмов, где недобро клубились водоворотами потоки застаивающихся энергий.
Здесь словно был еще кто-то, кроме него. Кто-то чуждый, следящий с холодной недоброжелательностью. Дину Гуанчжи стало не по себе. Он прислушался — так, как могут слушать окружающий мир очень немногие люди.
Никого. Должно быть, само это место было таково, что не любило чужаков. Тем не менее, Дина Гуанчжи в который уже раз за время пути охватили сомнения. В последних записках наставника, доставленных в тайник духом-гонцом, говорилось о том, что замаскированный вход в гробницу заметен песком и мусором, зарос кустарником до полной неразличимости. Но что, если гробница Жу Яньхэ давно разграблена, а наставника постигла смерть от укуса ядовитого насекомого, истощения сил или от недоброго духа, поселившегося в оскверненном мавзолее?
Ученику не пристало сомневаться в своем учителе, а потому Дину Гуанчжи всякий раз становилось стыдно за такие мысли. Дух, способный навредить наставнику, должен был бы отравить своей аурой округу по меньшей мере на целый ли — но ничего подобного не ощущалось. А ядовитое насекомое или змея? Да полно, не так много на свете тварей, яд которых способен был серьезно навредить учителю…
Нет, в который раз повторил себе Дин Гуанчжи. Наставника погубило нечто иное — или истощение сил, или, вероятно, это нечто было скрыто внутри гробницы. Нечто, что умело скрывать себя.
Он снова глотнул из фляги. Если наставник встретил противника, с которым не смог совладать, то что сможет он? Его ученик, который еще не достиг таких высот в искусстве сокрытого? Однако преступить через наказ и отречься от поисков означало предать и учителя, и Данцзе. И предать из низкого страха за собственную жизнь.
Даже с записками, оставленными учителем, поиск входа в гробницу оказался непростым делом. Он совершенно терялся среди поросших иссохшей травой и чахлым кустарником камней, а сам погребальный курган ничем не отличался от обычных холмов. Пыль, грязь, сухие ветки, остатки чудом не обратившихся в прах листьев — все говорило о том, что сюда никто не входил уже очень давно.
Должно быть, каменные блоки, из которых был сложен портал гробницы, некогда покрывали письмена или орнаменты. Однако время, ветры, дожди и песок сгладили их, и разобрать, надпись перед ним или узор, Дин Гуанчжи не мог. Быть может, при свете дня резьба выглядела бы отчетливее, чем в сгущающихся сумерках.
К своему удивлению, Дин Гуанчжи не обнаружил ни остатков ворот, ни каменной плиты, которая закрывала бы ведущий внутрь холма ход. Как будто усыпальница и вовсе не была заперта. Ловушка? Или просто коридор-преддверие, ведущий к истинному входу?
Записки учителя обрывались на описании этого места. Дин Гуанчжи остановился в нерешительности. Он прошел весь долгий путь, следуя указаниям наставника, но далее ни помощи, ни подсказки ждать было неоткуда.
Ему стало жутко от того, что он вот-вот собирается свершить. Потревожить покой усыпальницы древнего владыки. Ночью, подобно вору, пробраться внутрь в поисках того, чем Жу Яньхэ дорожил превыше всего на свете. Легенды так и не могли сойтись на том, что же именно было талисманом — меч или печать из красной яшмы. Однако и из легенд, и из хроник следовало, что этот государь не расставался с этими предметами. И оба они были погребены вместе с ним. Никто из последующих государей и рвущихся к власти честолюбивых генералов не называл себя владельцем этих вещей. Лишь пятьсот лет назад правитель Таолу чуть не стал всеобщим посмешищем, приняв за печать Жу Яньхэ грубую подделку.
Это было непочтительно по отношению к мертвому правителю. Но Дин Гуанчжи, как и его учитель, желал помочь родной стране. Данцзе вот-вот падет под неклонным натиском Цзиньяня, и тогда своенравные правители династии Тянь провозгласят возрождение Яшмовой Державы под своим знаменем. Сокол взовьется в недосягаемую высь.
Дин Гуанчжи перевел дыхание. Мысль о торжестве Цзиньяня придавала ему решительности. Лучше уж запятнать себя неблаговидным поступком, но дать Данцзе шанс выстоять. Дин Гуанчжи сделал шаг к дышащему прохладой темному входу в усыпальницу.