Шэнли не дал ему сказать, слабо взмахнув рукой.
— Не думаю, что Моу настолько осмелеют, пока дитя Шэньгуна во чреве матери и его пол неизвестен, как неизвестен и исход родов. Впрочем… не стоит мешать им совершать ошибку. Это невежливо.
Шутка принца, прозвучавшая зло и саркастично, вызвала улыбку только у Со Ливея. Хао Вэньянь помрачнел еще больше. Чжу Юйсан ободряюще улыбнулся ему, желая показать, что разделяет и его опасения, и его готовность не жалеть сил для охраны принца.
— Выступим послезавтра, чтобы это не выглядело слишком большой спешкой, — подытожил Шэнли, — Ливей, завтра закажи службу о здравии дамы Со и свое беспокойство на пиру, если вдруг зайдет речь, объясни тревогами из-за известия о ее болезни. Придумай что-нибудь. Для убедительности спроси совета у Дуаня.
Со Ливей коротко кивнул, давая знак, что все понял.
Шэнли с сожалением посмотрел на разложенные на столе находки с поля костей. А потом, словно вспомнив о чем-то, поднес послание дамы Со, которое по-прежнему вертел в руках, к огоньку свечи. Тончайшая бумага занялась быстро.
Глава 9
Дождь начался рано утром. С самого рассвета из низко нависших свинцовых туч стали накрапывать прохладные капли, обещавшие ливень, но он так и не прошел. Вместо этого с неба непрерывно сеялась густая холодная водяная пыль, от которой не спасал ни один зонт. Она исподволь пропитывала влагой все вокруг, и лишь когда ее скапливалось слишком много на той или иной поверхности, собиралась в крупные тяжелые капли, лениво соскальзывавшие вниз.
Улицы Шеньфэна не пустовали и в такую погоду. Столица Данцзе жила своей обычной жизнью, помешать течению которой не могло, казалось, ничто на свете.
Шум и толкотня остались позади — на Серебряной улице шла торговля благородными товарами: бумагой, тушью, кистями и прочими принадлежностями для письма, а также редкостями, способными заинтересовать людей образованных. В отличие от других улиц и переулков столицы, Серебряную заполняла почтенная публика, а в лавки приглашали не крикливые зазывалы, способные своими голосами перекрыть любой галдеж, а вежливые услужливые помощники приказчиков. Даже дворцовые чиновники высоких рангов не считали для себя зазорным пополнить в лавках Серебряной улицы запас бумаги по пути к государю или же, возвращаясь в свои усадьбы, полюбоваться редкостями у антикваров и, быть может, приобрести вещицу-другую. Несмотря на заметное оживление, здесь все было степенно и благопристойно. Сюда не забредали торговцы горячими лепешками и соленьями, не толпились горластые зеленщики, наперебой расхваливающие свежесть и вкус своего товара. В такой близости к стенам Дворца Лотосов подобное было просто немыслимо. Никто бы не отважился оскорбить обоняние ученых господ и высоких чиновников Данцзе чадом перегорелого масла, запах которого может впитаться в одежды посетителей и в деликатный бумажный товар.
Здесь не было нужды раздвигать конем кипучую толпу, спешащую разом во все стороны. Повозок, приличествующих господам высших рангов, Линь Яолян не любил и не жаловал подобный способ передвижения. Генералу почтительно уступали дорогу, приветствуя степенными, исполненными достоинства поклонами.
Дворец Лотосов, величественный, неприступный, сияющий бирюзовыми крышами, словно надменно отгораживался от остального Шеньфэна, чуждый его суете и шуму. Линь Яолян пересек полупустую площадь Небесного Мира, отделявшую дворец от городских улиц, и спешился перед мостом, ведущим к воротам Десяти Тысяч Знамен — как военному чину, ему надлежало входить во дворец и покидать его именно через эти ворота. Для чиновников гражданских ведомств предназначались ворота Драгоценных Свитков. Для посланников иных держав, прибывавших к Лотосовому трону — ворота Чистого Сердца. И лишь государь Данцзе и его кровные родственники могли проходить через ворота Блистательного Покоя. И совсем редкой милостью было дозволение въехать во дворец верхом. Таковы были правила, заведенные еще в Тяньцзо столетия назад по образцу Яшмовой Ганьдэ и с тех пор неукоснительно соблюдавшиеся — даже когда от Тяньцзо осталась лишь его невеликая часть, Данцзе…
Трижды поклонившись стенам дворца, Линь Яолян пересек мост. Величественные ворота Десяти Тысяч Знамен, выкрашенные густо-алой киноварью, распахнулись перед ним без единого звука.