Государь принимал его в зале Успокоения Разума, который чаще всех прочих использовал для встреч с чиновниками. Подняв ненадолго глаза после третьего поклона, Линь Яолян поразился тому, насколько хуже стал выглядеть государь Сянсин со времени последней аудиенции. Нынешний правитель Данцзе всегда был хрупким человеком с невыразительной блеклой внешностью, но сейчас казался тенью самого себя: лицо осунулось и приобрело нездоровую землистую бледность, под глазами появилась темная припухлость. Как будто Сянсин страдал от полного истощения сил или некоего скрытого недуга.
Горе стране, в которой государь болен, а наследники еще дети, мелькнуло в мыслях генерала.
— Мы рады видеть доблестного генерала Линя, — голос государя звучал бесцветно, как будто у него не было ни сил, ни желания говорить.
Линь Яолян склонил голову ниже. После возвращения из Цзиньяня его впервые призвали перед очи государя — предыдущую аудиенцию провел дядя Сянсина, который и высказал все положенные слова высшей благодарности за успешное выполнение возложенной на генерала миссии.
— Мы сожалеем, что течение дел не позволило нам приветствовать вас ранее, — все так же тускло продолжал Сянсин, — и наша радость видеть вас была бы значительно сильнее, если бы не подозрения, что легли на вас.
Плечи Линя Яоляна напряглись против его воли. Подозрения? В чем его могут обвинять? Не в том же, что он спелся с Цзиньянем?
— Покорный слуга государя сожалеет, что омрачил дни государя заботами, — Линь Яолян склонился к темно-алым плитам пола, — и заверяет, что не имеет в сердце злоумышлений против государя и державы.
Ответом стал тихий вздох с тронного возвышения. Шорох тканей — Сянсин сменил позу.
— До государя дошли вести, что генерал Линь вернул в Данцзе не только томившихся в плену Цзиньяня воинов, — голову поднимать было по-прежнему нельзя, но Линь Яолян и без этого узнал того, кому принадлежал низкий хрипловатый голос.
Ши Кунлян. Первый советник трона и хранитель государственной печати. Сторонник примирения с Цзиньянем во имя прекращения безнадежных войн. Тот, кого так ненавидят все сочувствующие покойному наставнику Цюэ. Доверенное лицо государя Сянсина…
— Генерал Линь привез с собой и поселил в своем доме смутьяна Дина Гуанчжи, известного принадлежностью к ученикам Цюэ Лунли и осужденного за непочтение трону и дерзновенную критику государя Сянсина, — в голосе советника Ши невозможно было уловить никаких эмоций. Так мог бы разговаривать оживший свиток с записью законов.
Вот в чем дело! Что же, верный Нин Инъюй пытался его предостеречь от подобного шага. Предвидел, что его решение дать кров брату и сестре Дин вызовет выосчайшее неудовольствие Дворца Лотосов.
— Упомянутый Дин Гуанчжи уже отбыл назначенное ему наказание, — Линь Яолян не поднимал голову и не поворачивал ее ни на долю цуня, застыв в неудобное церемониальной позе покорного почтения, — вашим слугой Линем двигало сочувствие к постигшей упомянутого Дина злосчастной участи и желание не бросать в Цзиньяне человека из народа Данцзе, пусть даже он и понесший наказание преступник.
— Милосердие — похвальная добродетель благородного мужа, — невыразительно прокомментировал Сянсин.
Похвалой это явно не являлось. Не понятно, было ли это насмешкой. Линь Яолян сжал губы. Дин Гуанчжи потерял рассудок и улучшения до сих пор были малозаметны, а Сяохуамей едва ли справилась бы в одиночку с тем, чтобы прокормить и брата, и себя. Все же она была девой из образованной семьи, а не крестьянкой. Их дом в Лацзы, по ее словам, пришлось продать за долги, пока брат прозябал в ссылке в Баньму, так что идти несчастным было просто некуда…
— Однако Дин Гуанчжи — запятнавший себя преступник, — сухо продолжил Ши Кунлян, убедившись, что государю более не угодно ничего сказать, — и доблестному Линю стоит помнить, что сочувствие к недугу может быть понято как сочувствие к судьбе и тем крамольным измышлениям, что привели упомянутого Дина из Лацзы к бедствиям.
Прямое обвинение не прозвучало, но намек был более чем понятен. Линь Яолян ощутил, как между лопатками выступила горячая испарина. Его поучали, как неразумного мальчишку, ловя на словах. А он был вовсе не так искусен в речах, как придворные чины и ученые. Он не может солгать в стенах дворца перед лицом государя, заявив, что не сочувствует убеждениям Дина Гуанчжи и его учителя. Что не ощущает печали, наблюдая за тем, как подвергаются гонениям те, кто настаивает на противодействии самовластию Цзиньяня. Но в то же время он желает очистить себя от подозрений в потакании крамоле. Он верен присяге и никогда не поднимет ни голос, ни оружие против своего государя.