Линь Яолян склонился еще ниже — так, что лоб прижался к холодным красным плитам пола.
— Слуга государя Линь смиренно и с горечью сожалеет, что своим поступком омрачил сердце государя, — он чуть приподнялся и вновь коснулся пола лбом, — почтительный слуга голов принести Небесную Клятву в том, что лишь сострадание к жалкой участи безумца подвигло его дать кров упомянутому Дину из Лацзы. Слуга Линь готов поручиться своим именем, что не даст ему вести мятежные речи…
После третьего земного поклона Линь Яолян замер, не зная, что еще можно сказать в подтверждение чистоты своих помыслов. Если государь Сянсин не разучился отличать искренних слуг от предателей — он услышит. Если же нет… что же, Линь Яолян был готов понести наказание, хоть и не признавал за собой вины и неправоты.
Он не знал, сколько времени провел, простершись ниц перед государем. В зале Успокоения Разума было тихо — лишь время от времени шуршали одежды присутствующих. Видимо, Сянсин общался с советником Ши без слов, знаками.
— Мы считаем доблестного генерала Линя верным слугой и искренним человеком, проявляющим качества, достойные образцового благородного мужа, — снова наконец раздался под сводами зала Успокоения Разума голос государя Сянсина, — поднимитесь, генерал Линь.
Линь Яолян медленно выпрямился, продолжая держать голову почтительно склоненной. Что-то подсказывало ему, что это еще не все.
Раздался тихий шорох — в руках Сянсина раскрылся веер. Несколько медленных взмахов, как будто государь забылся или задумался. Линь Яолян буквально кожей ощущал пронизывающий взгляд Сянсин, как будто он хотел пронзить взором плоть и кости генерала и увидеть все его самые сокровенные мысли. Возможно, ему бы и стоило увидеть — чтобы убедиться, что в помыслах Линя Яоляна нет ничего подозрительного.
— Раз вами была высказана готовность поручиться за Дина из Лацзы, мы доверяем вам надзор за этим мятежником. Если с ним будут искать встречи — доложите об этом, узнав, с какими целями эти люди пришли. И не утаивайте от нас, если вдруг разум нашего недостойного подданного прояснится.
Линь Яолян чувствовал себя так, словно его плетью огрели. Сначала его заподозрили в сочувствии мятежнику, а теперь приказывают стать тюремщиком для больного человека, которому он без задних мыслей дал кров!
Однако приказы государя, высказанные лично, не подлежат осуждению. Потому оставалось лишь вновь склониться лбом до пола, высказывая почтительную готовность исполнить волю государя Сянсина и горячую благодарность за оказанное высокое доверие.
— А ведь я пытался предупредить вас, что что-то подобное произойдет, — вздохнул Нин Инъюй, качая головой.
Начальника ставки Линь Яолян встретил в одном из внутренних дворов дворца, когда покинул зал Успокоения Разума. Нин Инъюй посещал военное ведомство, чтобы получить ответ на поданные ранее отчеты о расходах войск, вверенных командованию генерала.
Линь Яолян поморщился. Во рту все еще стоял неприятный кислый привкус, с которым он вышел за порог зала Успокоения Разума.
— Нин Инъюй…
Мелкий нудный дождь закончился. Их кони шли бок о бок, раздвигая кипящую вокруг толпу. За пределами Серебряной улицы и площади Небесного Мира жизнь Шеньфэна била ключом.
— Хорошо, не будем об этом, — покладисто кивнул Нин Инъюй, — но не удивляйтесь, если в скором времени поползут еще кое-какие слухи.
— И об этом вы тоже желаете предупредить своего тугодумного генерала?
— Желаю.
— Что еще?
— Что вы проявили снисхождение к Дину Гуанчжи и подвергли свое доброе имя опасности ради его сестры.
— Что? — от таких новостей Линь Яолян поперхнулся.
— Девица Дин весьма хороша собой. А вы не женаты, — со значением произнес Нин Инъюй, — и иных женщин, кроме служанок, в вашем доме нет.
Линь Яолян уставился на уши Белоногого, обдумывая услышанное. Да, девица Дин действительно была хорошенькой, а когда переоделась в пристойное платье и украсила волосы цветами, стала даже красивой. Но он ни разу не подумал о ней, как мужчина думает о женщине. Им двигало лишь стремление помочь…
— Какой вздор! Нин Инъюй, вы же знаете…
— Я — знаю, мой генерал. Но людям свойственно судить других по своей мерке, — Нин Инъюй слегка пожал плечами, — а пересуды остановить будет непросто.
Они придержали коней у большой чайной, чтобы пообедать, но тут многоголосый будничный уличной рокот толпы вдруг перекрыл пронзительный женский визг: