— Я счастлива получить этим вести, — Юн Лифэн старательно проглотила разочарование. С чего она вдруг решила, что чем-то отличается от девиц Срединного Мира? Лишь у варваров в Западном Юе, по слухам, девушки сыми выбирают себе мужчин — но они потому и варвары, пьющие лошадиное молоко и не знающие вкуса риса…
— Помолвка состоится, как только наступит благоприятный для нее день после возвращения Его высочества Шэнли в Гуанлин.
Юн Лифэн уставилась на циновку на полу, рассматривая переплетения стеблей тростника. Вот как? Все настолько подготовлено? Интересно, как давно все было решено?
— Я буду считать дни, — искренне произнесла она, не скрывая охватившего ее волнения, — смиренно прошу дядю передать сиятельной госпоже Чжучжэн мою горячую признательность за добрую заботу о моей скромной судьбе.
Звучало донельзя фальшиво — но именно это она и должна была сказать. Впервые Юн Лифэн настолько полно могла оценить полезность привитых ей манер. И впервые использовала их как маску, скрывающую чувства от самых близких людей.
Вышивка с орхидеями, кажется, так и не будет закончена. Теперь ей нужно не теряя времени вышивать пояс, который на помолвке нужно преподнести будущему мужу. Лучше бы садовник Хоу не морочил ей голову туманными словами о судьбе, а предсказал то, что действительно случится. Тогда она хотя бы не чувствовала себя настолько растерянной.
Глава 12
Оглушительный раскат грома расколол небо над столицей Данцзе, разбудив Линя Яоляна. Открыв глаза, он не сразу понял, что находится в своей спальне в усадьбе в Шэньфэне.
Линь Яолян тряхнул головой, разгоняя остатки сонной мути. Сон нельзя было назвать тяжелым или кошмарным, но он был донельзя путаным. В нем перемешались сломанные конские подковы и ржавые наконечники стрел, отчеты для военного ведомства, жемчужные бусы матушки, порванные им в пятилетнем возрасте и струящиеся сквозь пальцы сверкающие черные женские волосы.
Искать в этом сне хотя бы малейший смысл было бесполезно. Линь Яолян глотнул шиповникового отвара из чаши у изголовья и опустился на ложе, прикрыв глаза ладонью.
Над Шэньфэном бушевала очередная гроза. В этом году их было больше, чем обычно, и каждая отличалась небывалой яростью, но не всякая приносила с собой дождь. А вот злосчастный Милинь, если верить приходящим слухам, и дожди, и грозы с самой весны обходили стороной. Словно некая сила отводила тучи от изнемогающего маленького княжества. Его жители в отчаянии пытались бежать со ставшей вдруг проклятой земли в Данцзе или Цзиньянь, но соседи закрывали свои рубежи, не желая впускать тех, кто мог принести с собой заразу… и, быть может, гнев Небес.
Об этом говорили все чаще, пусть и с оглядкой. Что дурные поступки и наполненные нечестием людские сердца переполнили меру снисхождения. Что Небеса уже карают Милинь за преступления, которые его князья и жители скрывали ото всех на земле, но не смогли укрыть от взора небожителей. Что случившееся с княжеством это грозное предупреждение для всех. Что, быть может, еще не поздно отвратить наступление Шестой Эпохи, если вспомнить о благочестии и законе.
Говорили о том, что заклинающие и гадатели со все большим трудом находят благоприятные дни для того или иного дела. Что даже отверженных варваров в западном Юе не обходят стороной несчастья. Что все чаще гадателей поражает сумасшествие, словно им открывается нечто настолько тяжкое, что разум не выдерживает. Что первый советник Ши окончательно потерял стыд перед людьми и страх перед Небом и прикладывает вверенную ему на хранение печать к грамотам по своему усмотрению, как если бы был государем. Что соль дорожает из-за того, что в Хэйлю море, выйдя из берегов, залило солеварни. И уж совсем тихо поговаривали о том, что государь Сянсин слаб и утратил благодать.
За такие речи приходилось дорого расплачиваться и тем, кто болтал, и тем, кто слушал. Но остановить слушки не удавалось. Они ширились, как пожар в степи.
И это не могло не внушать тревоги Линю Яоляню. Обитающий под его кровом Дин Гуанчжи все еще был безумен. Но что, если когда к нему вернется рассудок, дело повернется так, что Линю Яоляну придется своими руками выдать человека, жившего под его кровом, на расправу лишь за то, тот был учеником покойного наставника Цюэ? Думать об этом было противно. Не думать же не получалось.