В ответ она лишь без слов покачала головой. А потом, будто внезапно о чем-то вспомнив, бросилась прочь с полузадушенным вскриком.
В нос ударила трупная вонь. Отсеченная кисть руки, валявшаяся на полу, стала разлагаться так стремительно, словно за один миг проходило несколько дней.
— Бессмертный! — с отвращением сплюнул кто-то, — проклятая падаль!
— Сколько их было? — Линь Яолян покривился от боли в боку. Ему повезло. Крови много, но ничего опасного для жизни, если только клинок твари не был отравлен. По слухам, такое бывает…
— Двое или трое, господин. Остальные… нет уверенности — но перекрикивались они как люди Милиня.
Что-то не складывалось.
Гниющая рука смердела, в разбитые двери задувал холодный ночной воздух, и Линь Яолян позволил увести себя в другую комнату, чтобы обработать рану.
Стискивая зубы, когда по боку проходились снадобьями, он размышлял. Милиньцы, которые объединились с проклятыми мертвецами и напали на него? Будь это люди Цзиньяня, Линь Яолян не был бы удивлен. Он еще мог допустить, что его попытались вывести из игры, узнав о назначении командующим восками Данцзе в начинающейся войне. Но времени с оглашения назначения прошло слишком мало, чтобы весть смогла дойти до Милиня и оттуда успели прибыть убийцы. Если только… если только им не сообщили заранее или при помощи колдовства. Кто-то, кто был во дворце и мог знать о готовящемся повелении Сянсина. Или же эти милиньцы скрывались в Данцзе, ожидая приказания. И бессмертные могли использовать какие-то темные умения — ходили слухи, что они способны скрытно и быстро ходить на огромные расстояния.
Однако зачем? Неужели в Милине дошли до такого отчаяния, что стакнулись с подобной мерзостью? Или же заведенные обычаем фразы о нечестивости врага на сей раз оказались правдой, и обрушившиеся на Милинь бедствия и правда кара за некие страшные преступления?
Вопросов было слишком много. В реальность случившегося верилось с трудом. А вот ответов почти не находилось. Линь Яолян, хмурясь, покачал головой. Что толку блуждать в тумане?
Кривясь от боли в боку, он надел чистую одежду, не запачканную кровью, и одним глотком выпил чашу горького лечебного настоя.
— Что девица Дин?
— Убежала во флигель. Проверить брата, должно быть.
— Я хочу поговорить с ней.
Деву Дин он обнаружил на полпути к маленькому флигелю, который был отведен ей и ее брату. Она сидела прямо на камнях, захлебываясь отчаянными рыданиями и, кажется, не замечала ничего вокруг. Линь Яолян смущенно остановился в нескольких шагах от нее.
Если бы не ее смелость и находчивость, он был бы мертв. Однако пережитое наверняка стало для несчастной слишком тяжким потрясением. Линь Яолян видел подобное во время войн — когда человек, сам себя не помня, совершал единственно верный поступок в миг опасности, а после превращается в полное ничтожество от пережитого страха.
— Дева Дин… прошу простить… вы слышите меня?
Она обернулась не сразу. Похоже, она даже не сразу поняла, кто перед ней и что ей сказали.
— Я бесконечно признателен вам, дева Дин… за вашу отвагу, — превозмогая боль, Линь Яолян поклонился девушке.
— Не стоит, господин… вы ранены, — дева Дин попыталась утереть слезы рукавом. Сейчас она выглядела даже более жалко, чем в тот день, когда в лохмотьях нищенки просила проявить снисхождение к ее брату.
— Будет нечто страшное, — пробормотала она, — прошу вас, благородный господин Линь… умоляю — будьте осторожны…
Линь Яолян отвел взгляд. Просьба прозвучала слишком горячо.
— Я постараюсь, дева Дин. О вас позаботятся. О вас и вашем брате. Он… я надеюсь, ему не стало хуже?
— Нет, — дева Дин смотрела на него отливающими золотом глазами, которые все еще застилали слезы.
Будто приняв решение, она подняла руку и коснулась края его одежд.
— Я бы не хотела оставаться здесь. Если бы я могла отправиться с вами…
Линь Яолян поспешно отступил назад, чтобы не дать ей совершить опрометчивый поступок.
— Нет, дева Дин. Я не смею так поступить, пока ваш брат в таком бедственном положении.
Рука девы Дин бессильно опустилась. Она отвернулась, опустошенно глядя на пруд. Потом горько усмехнулась.
— Вы и правда благородный господин.
Припав лбом к решетке окна, Дин Гуанчжи наблюдал, как древняя лисица, притворяющаяся его сестрой, беседует с генералом Линем.
Голова горела и раскалывалась от боли, к горлу то и дело подступала тошнота. Разбитый пережитым разум собирался воедино медленно, как будто неохотно. Казалось, от этого можно было заново сойти с ума.