Обычно на статуях покровительница взыскующих справедливости изображалась в пышных церемониальных одеждах, со строгим, даже суровым лицом. Но в храме Яньци изваяние принцессы было иным. Линлинь выглядела именно принцессой — нарядной, красивой, совсем молодой и скорее приветливой, чем строгой.
— Это изваяние самое правдивое, — глуховатый голос Чжу Юйсана звучал негромко из почтения к небожительнице, — мастер, создавший его, видел Ее Небесное Высочество лично, еще до того, как она вознеслась.
Шэнли с интересом вгляделся в улыбающееся лицо статуи. Да, искусство мастера действительно было велико. Но как искать у такой изящной красавицы поддержки в таком серьезном деле, как следование долгу и беспристрастной справедливости? Неудивительно, что со временем Линлинь стали изображать суровой дамой с непреклонным ликом.
Росписи на стенах повествовали о самых важных эпизодах из жизни принцессы. Эту историю Шэнли знал с детства, причем знал в разных вариантах — как историю смелости и следования долгу, как историю о том, что стало началом успешной борьбы предка с династией, и как прекрасную повесть о несчастной любви принцессы и генерала Хао Сюаньшена. Последний вариант особенно нравился поэтам и авторам пьес для театра.
— А фрески? — так же негромко спросил Хао Вэньянь, рассматривая росписи, — художник тоже рисовал их по памяти?
— Да, — Чжу Юйсан склонил голову перед алтарем и коснулся лбом сложенных ладоней, отдавая почтение принцессе.
Особый интерес Хао Вэньяня к фрескам принц отлично понимал. Его молочный брат был прямым потомком младшего брата генерала, и история Хао Сюаньшэна была для него частью истории рода.
В том, что и писавший фрески художник был очевидцем событий, не было ничего удивительного. Именно в Яньци обезумевший от горя генерал Хао привез остававшееся нетленным тело принцессы. И именно здесь ее отец, ван Цзянли, и генерал преклонили колени перед будущим основателем династии Тянь, первыми признав его власть. Отец-император совершенно неслучайно отправил Шэнли в эти места. Для династии Тянь они навеки будут иметь особое значение.
Шэнли и Хао Вэньянь возложили дары к ногам принцессы. Принц вновь задумчиво заглянул в улыбающееся приветливое лицо. Она казалась слишком молоденькой и хорошенькой для того, чтобы так бестрепетно пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы просто упрекнуть кого-то в несправедливости. Особенно — упрекнуть в несправедливости самого императора.
Чжу Юйсан присоединился к ним. Еще один тонко свитый из золотой бумаги цветок и выточенный из сердолика флакончик с благовониями легли рядом с подношениями принца. Чжу Юйсан низко склонил голову и коснулся лбом сложенных ладоней — как делают не просто пришедшие почтить небожителя, а верные последователи культа.
— Ты почитаешь Ее Небесное Высочество? — поинтересовался Шэнли уже за храмовой оградой.
Принцесса покровительствовала не только тем, кто взыскует справедливости. Ей поклонялись многие судьи. А еще выданные против воли замуж женщины, прося твердости духа для того, чтобы остаться верными супружескому долгу.
— Да, Ваше Высочество. Ваш слуга питает надежды на то, что сможет удостоиться звания судьи и окажется достойным и справедливым последователем Ее Небесного Высочества.
Желание Чжу Юйсана стать судьей показалось Шэнли несколько странноватым. Он совершенно не производил впечатления человека, желающего копаться в чужих дрязгах. Но, если Чжу Юйсан действительно этого хочет… после возвращения можно будет похлопотать о такой награде для него.
В целом путешествие Шэнли находил вполне приятным. И даже интересным. Довольно необычно было оказаться вне привычной с рождения обстановки дворца и быть настолько свободным в своих решениях. До определенных пределов свободным, конечно. Наставник Ли строго следил за тем, чтобы принц придерживался принятого плана поездки и не слишком пренебрегал своими обязанностями. Однако ускользнуть из-под его надзора сейчас было проще, чем в столице.
Вопреки первоначальной настороженности, которую в Шэнли пробудила неприязнь, высказанная Хао Вэньянем, Чжу Юйсан понравился принцу. Сдержанный, серьезный, воспитанный не хуже юношей из знатных родов столицы, и, что стало особенно приятным, лишенный подобострастия, ожидаемого в провинциале. Он действительно мог многое рассказать о Цзянли, оказался неплохим собеседником, недурно играл на флейте — словом, вполне вписался в ближний круг свиты Шэнли. Только вот Хао Вэньянь продолжал коситься на него так, словно Чжу Юйсан был с ног до головы покрыт некоей отвратительной слизью, которую больше никто не замечает. Шэнли заметил, что каждый раз, как они оказывались у ворот какого-либо храма, Хао Вэньянь впивался взглядом в Чжу Юйсана, как будто ожидая чего-то. Но сколько бы принц ни расспрашивал своего молочного брата, тот так и не смог внятно объяснить причины своей неприязни. Это непонимание и неспособность что-то сделать со своими чувствами явно смущали и раздражали самого Хао Вэньяня. Если бы Шэнли не так хорошо знал его, то решил бы, что молочный брат попросту ревнует… только вот Хао Вэньянь был чужд подобного. Никто во всем Цзиньяне не мог сравниться с ним по близости к Шэнли.