Дети сели на верхнюю ступень, кутаясь в своих кафтаны, и прислушались. Где-то далеко в чащобе голосил сыч, вяло перелаивались собаки, а на другом конце деревни пьяный селянин тянул заунывную песню. Привычные то были звуки. Какой ночью во двор не выйдешь, все так же и слышится, но все ж сегодня по-иному все было. И Дар рядом, и Леший пропавший — будто сон Даяне какой странный снился, а проснуться все не может.
— Даяна…
Повернулась на атаранца, а тот смущенный сидел. Кусал сухие губы, будто бы сказать что-то хотел, а силы не хватало.
— Ты чего? — тронула за худой локоть кончиками пальцев: — Дар, болит что-то?
Мальчишка только махнул рукой. Вздохнул, волосы растрёпанные пуще прежнего привёл в беспорядок.
— Ты прости меня, — глухо произнес он.
Даяна изумленно хлопнула глазами.
— За что?
— Не сказал тебе сразу, кто я.
— И что?
— Как это что? Знала, глядишь и спасать бы не стала.
Пожар обжег Даянины щеки.
Испугалась сначала девочка, потом злость ее одолела. Так вот как атаранец про нее думает? По его получается, ежели о происхождении Даровом раньше бы узнала, тут же и бросила бы на дороге, как собаку помирать? Да она бы и собаку не бросила! Неужто, это он после ее глупых слов так решил? Правильно Даяна почувствовала, обидела его тогда, но не со зла же! С испугу вырвалось дурное.
Дар не дождался ответа и окончательно поник. Плечи опустились, и мальчишка разглядывал свои тонкие пальцы, будто ничего на свете интереснее не видел. Хотел было что-то ещё сказать, но Даяна остановила, со слабой девичьей силой отвесив по вихрастой макушке подзатыльник.
— Ай! — вскрикнул, голову поднимая: — за что?
— За мысли дурные! — прошептала Даяна, носом хлюпая то ли от обиды, то ли от раскаяния: — Что ты удумал?
— Сама же сказала…
— Не говорила ничего! — стушевалась Даяна. — Удивилась сильно. Сам же понимаешь, как у нас к варнову племени относятся. Видел, небось, рисунок ни раз? То-то и оно! И не думала я плохо о тебе думать, испугалась просто, что Боримир с Баженой глупостей натворят.
Дар кивнул.
— А они не испугались меня. Не выдали… — прошептал едва слышно.
Даяна улыбнулась. Дедом с бабушкой гордилась страшно, но и стыдно было: и перед Огнедаром и перед Баженой с Боримиром. Она-то на мальчишку обиделась, что он думы такие о ней имел, а сама как о них, глупая, думала?
— А ты?
— А что я?
— Ты испугалась?
И глаза такие внимательные-внимательные, будто сквозь душу смотрят.
— Тебя то? — фыркнула Даяна: — Чего мне тебя боятся? Хотел бы, там в лесу и придушил бы.
— А как же молва?
Даяна задумалась. И правда. Сколько слышала от сельских о жути, которую варновы колдуны творили, слышала, но всё одно — не боялась сейчас. Может потому, что слова дедовы про глупую людскую молву на веру приняла, а может, потому что не так себе всегда колдуна представляла. Сколь бы не читала, сколь не слышала и картинок не разглядывала, везде одинаково образы атаранцев рисуются: худющие, старые, скрюченные, злые. Симка, дочь служителя, говорила, что у них от рождения есть клыки , а после войны в их души вселились демоны, и теперь каждый атаранец пьёт людскую кровь, чтобы восполнить утраченную после клеймения колдовскую силу. А тут что? Мальчишка и мальчишка. Ну волосы черные да кожа смугла — вот и все отличие.
Даяна хоть и не ответила, но Дар и без её ответа расслабился. Даже ногу больную вперед вытянул и вдохнул полной грудью горьковатый воздух. Помолчали они еще немного, но Даяна все же не смогла любопытство сдержать:
— Дар, скажи… — замялась стыдливо, — а ты… ты ворожить умеешь?
— Не умею. Сама же метку видела.
Даяна прикусила губу.
- Больно было? – спросила тихо.
Огнедар осторожно коснулся пальцами груди, где под рубашкой томился угольный клюв.
- Больно, - ответил тихо. – И всем больно.
Лесникова внучка замолчала. Бабушка сказывала прежде, что маленьким атаранцам метку выжигают, чтобы силу внутри запечатать, но никогда всерьез и не задумывалась. А тут сердце сочувствие сжимало, диким указ царёв казаться начал.
- А можно ли спрятаться? – спросила тихо.
- Кто укроется – предается смерти. – заученно сказал Огнедар. – Атаранцы люди несвободные. Хоть в своем княжестве и живем, но вашему царю головы склоняем. И наместники Володара следят за нами, за каждым маленьким селеньем. Не дай Варн, кто-то колдовство свое не запрет, худо всем будет...