В груди Даяны вдруг поселилась пустота. Ни плакать, ни смеяться не хотелось.
— Как мне с этим справиться?
Боримир отвернулся, прежде чем сказать дикую весть:
— Уезжать тебе нужно.
Замолчал, а Бажена ласково коснулась ее руки:
– Владислав велел беречь тебя, внучка. А ежели проснуться всё же силы, то собирать в дорогу.
— Куда уезжать?
— В Атаранское княжество.
Даяна ждала, что Боримир рассмеется над своей шуткой, но дедушка лишь сильнее хмурился. Изба перед глазами шла кругом. Что за глупости? Как же Владислав мог свою дочь в варново княжество отправить, если атарнцы его жизнь и забрали?
Бажена покачала головой.
— Неужто Огнедара забыла?
— А при чём тут Огнедар?
— А при том, Даяна! Не враги нам атаранцы. Такие же, как и мы, только сила у них другая, да разве ж это отличие? Отец твой у царя за пазухой был, но настрого запретил про силу твою в Гадарии рассказывать. Видать, была причина, побольше нашего понимал.
— А как же… война?
— Война, Даяна, отродясь правых и виноватых не имела. Разве будет простой люд почем зря биться и жизнь свою отдавать? Землю да семьи защищают, да только и у тех, и у тех и земля своя, и семья. Для одних мы свои, для других – враги, но всё же все люди.
Даяна Боримиру верила. Сердце глухо билось внутри груди. Страшно. Как же страшно.
- У Владислава был друг, - продолжал он. – Яромир.
- Так мне Огнедар его напомнил, - тихо вздохнула Бажена.
Боримир кивнул:
- Хороший был мальчика. У них был один наставник. Мы отдали нашего сына чародею в Велиж на обучение, там он и с Яромиром сдружился, домой его к нам приводил. Друзьями были, и даже на Войне супротив друг друга пойти не смогли.
- Так Яромир – атаранец?
- Не было тогда атаранцев, - усмехнулся дедушка. – Но сила у него варнова была, ты права.
- А как же наставник один, ежели силы разные?
Боримир пожал плечами:
- Я колдовским делам не обучен. Раньше все они бок о бок учились.
Бажена вдруг грузно встала к лавке и направилась к своему сундуку. Прежде она запрещала Даяне заглядывать в него, даже пыль сама смахивала. А теперь не боясь открыла на её глазах. Порылась и вытащила желтый уголок.
- Письмо. – произнесла, проглотив слёзы. – От Владислава. Для тебя.
Разум заполонил туман, когда лесникова внучка разворачивала конверт. Аккуратно касалась желтой хрупкой бумаги, будто ничего ценнее не было на этом свете.
Красивый почерк, ровный. Человек, его писавший, уверен был в своей силе, но только посреди прямых строк расплывалось крохотное пятно от скупой слезы.
«Здравствуй, Даяна. Повзрослела уже, коль читаешь, а я не дожил. Не смог обнять. Молюсь Хоре, чтобы рядом с тобой были сейчас мои родители и облегчили непростую участь. Если держишь сейчас письмо в руках – значит не удалось уйти от судьбы, которую не хотел бы я тебе. Проснулась в тебе моя сила. Знаю, гложет душу смятение, знаю, тяжело поверить, но ты поверь. Мне поверь и бабушке с дедушкой.
Я ухожу от вас нынешней ночью и знаю, что не вернусь. Сейчас сопишь у меня под боком в колыбели, жмешь ручками одеялко, а я насмотреться не могу. Но нет у меня другой дороги. Не могу боле прятаться, и тебя не могу сберечь, если останусь рядом. Знаю, Даяна, много у тебя вопросов, но не в силах все ответы на бумаге передать. Разыщи Яромира. Бабушка даст тебе амулет им заговоренный, по нему Яромир тебя узнает. Уже бурлит в твоих жилах колдовская сила, привлечет к себе чужих, потому амулет не снимай. Он скроет тебя от колдовского взгляда. Как рызщешь – передай ему письмо, что я бабушке оставил и амулет.
Помни Даяна, никому нельзя про силу свою рассказывать. Помни, что не враг она тебе, пусть и кажется чуждой. Не причинит вреда, коли ладить с ней научишься. Научит тебя Яромир всему, что сам я умел. Помни только, Даяна, никому нельзя говорить, что за сила в тебе сокрыта. Не забывайся, на строже будь.
И еще, Даяна, держись подальше от всего, что к Володару тебя привести может. Колдуны искать тебя будут, к себе звать, но во вражьей ловушке окажешься, ежели поведешься на сладкие речи.
Люблю тебе, родная. И за все прощения прошу.
Батюшка твой, Владислав.»
Даяна растирала по щекам слезы, а бабушка вложила в ее дрожащие пальцы амулет на толстой кожаной веревке. Чёрное пёрышко, закатанное в хрупкий прозрачный камень, блестело на игривом солнечном лучике. Бажена велела внучке надеть его сразу, но та не слышала. Сидела и беззвучно плакала, сжимая в руках драгоценное письмо. И вместе с бумагой сжималось от боли ее сердце.