Даяну разбудила колючая боль. Седые волосы запутались в чьем-то сильном кулаке, и человек так грубо потянул за них, что девушка застонала.
— Приходи в себя, Даянка! Нечего тут хныкать! Не обманешь никого, ведьма!
Голос знакомый. Низкий, хриплый и грубый, как и пальцы, что безжалостно тянут пряди. Даяна приоткрыла глаза и прислушалась к телу. Все болело, но сильнее всего – левая рука. От локтя и ниже к пальцам кололи кожу острые иголки, а по плечу разгорался пожар.
Ее снова дернули за волосы, клацнули друг о друга зубы.
— Сказал тебе, в себя приходи, дура!
Даяна посмотрела на своего мучителя– Благояр, старостин сын. Надо же, как девчонкой с русой косой по селу бегала – так свататься обещал прийти. А сейчас так лицо кривит в гримасе, будто не с ней говорит, а протухшие щи хлебает.
— Отпусти, — прохрипела, поднимая руку.
Благояр опешил. Отбросил от себя лесникову внучку, отпрыгнул от двери и принялся остервенело дуть на пальцы. Проклятье, видать, пытался снять.
Даяна горько усмехнулась, а старостин сын взревел и осенил себя знамением Хоры:
- Ведьма! Совсем из ума выжила!
Даяна не ответила. Спина ныла, она прислонилась к стене и огляделась. Узнала место – сарай старосты. Позапрошлой осенью в этом сарае они с Баженой принимали жеребёнка. Порода у кобылы была какая-то важная, заморская. Иван-староства, с ней, как с драгоценностью возился – Милославе в жизни столько ласки от мужа не доставалось, сколько лошади. Жеребёнок нежданно раньше срока на свет появиться захотел – кобылка не перенесла, умирала. Пришлось Ивану плюнуть на сплетни и пойти к Бажене. Бабушка тогда предупредила – ей одной не справиться, придет с внучкой. Иван поплевался, побурчал про ведьм, но согласился. Кобылку они так и не спасли, вот жеребёнок выжил. Хорошим стал конём, рыжим, словно на солнышке поджарился.
- Колдуешь?! – Благояр молчание Даяны по-своему принял.
Взвизгнул, снова руку было протянул, но отдернул, когда лесникова внучка полной ярости взгляд на него подняла. Испугался, задрожал. Отскочил к воротам.
Даяна сцепила зубы и отвернулась. Не время на дурака гневаться. Понять бы, что делать дальше. И где бабушка с дедушкой? С селянами, поди, ругаются. Просят, чтобы отпустили – да разве ж в этот раз отпустят?
— Не долго тебе, Даяна, колдовать осталось, — прошипел Благояр. – Для тебя, ведьма, всё село костёр собирает. Аккурат на пепелище дома Катерины. На нас огонь наслала, и сама в огне сгинешь.
Даяна вскинула голову, а Благояр уже вышел прочь. С обратной стороны со скрипом опустился в пазы тяжелый засов. Лесникова внучка вдруг позабыла про боль и вскочила – бросилась к двери. Заколотила по нетёсанным доскам здоровой рукой, закричала, что было силы:
— Выпустите! Выпустите меня!
Тишина. Не слышно ничего, не видно. Воздух пропитался удушливой вязкой гарью.
Пока силы были, Даяна на ногах стояла, потом на колени опустилась, а все хрипела, чтобы выпустили, не творили зла. Потом и сидеть уже не получалось. Даяну словно выпили до дна. Слёзы все, что были, повытекли, боль настолько привычной стала, что будто и не денька еще не было, что она её не чувствовала. Доползла до стойла, завалилась на сено. Забился в нос кислый запах застарелого навоза.
— Ну вот, батюшка, — прошептала тихо, срывая с пересохших губ толстую корку. – Не такой ты судьбы мне хотел, верно?
И молчит, будто ответа ждет. Да кто же ей ответит?
— Прости меня. Никудышная я у тебя выросла. Ты Владиславом великим почил в бою, а я ведьминой служкой на костре сгину…
Что-то еще бормотала, проваливаясь в полудрёму, а потом вдруг вздрогнула, когда теплое дыхание вдруг согрело плечо. Охнула, повернула голову и едва не закричала. Тот самый жеребец, которого они с бабушкой когда-то выходили. Не спутаешь его ни с кем другим: у простых лошадей деревенских цвет блёклый, грива мелкая да путанная, а этот рыжий, как огонь, и волос шелковой копной стелится, у иной девки похуже будет. Перегнулся рыжик за стойло, мордой в плечо Даяне тычется. И в огромных черных глазах столько печали да сострадания, сколько у Благояра за всю жизнь не было.
— Хороший мой, — Даяна коснулась ободранными пальцами короткой шерсти на морде коня. – Как же они тебя тут с ведьмой бросили?
Конь мотнул мордой, а Даяна посмотрела в стойло и ахнула. Не прибрано, не вычищено, и конь сам грязный, от собственного запаха фыркает.
— Бедный, — прошептала лесникова внучка.
А глаза, привыкшие к темноте, находили под рыжей шерстью рваные шрамы. Остались бы еще слёзы, непременно бы заплакала. Конь всхрапнул, и положил голову на худое плечо девушки. Так и сидели. Даяна ему что-то рассказывала, бессвязно шевеля языком, а он стоял и сопел ей в шею. А когда лесникова внучка теряла разум – щелкал над ухом крупными зубами.