Гнев сквозил в каждой черточке. В каждом судорожном выдохе и едва заметном дрожании плеч. Он мог и не брать оружие у Рада, все равно не воспользовался. Мощные пальцы сжали шею лесниковой внучки до хруста. Вдавили затылок в дерево.
Зря не переживала, подумалось Даяне. Теперь она верила, что воевода убьет ее, не потратив и пары мгновений. Сила в его ладонях была так велика, что лесникова внучка вдруг поняла – он не то, что задушить, он оторвать ей голову способен без усилий.
- Куда ушла?
В удушье Даяне чудилось сначала, что он прокричал вопрос, потом, что прошипел, после поняла, что и вслух не задал – сама по бледным губам прочла. Капли стекали с его бороды ей на сарафан и холодили грудь.
Кажется, кто-то кричал. Возможно, раздался звон стали. Но у Даяны в ушах лишь шумела вода.
- Не скажу… - и откуда силы взялись на упрямство?
Хватка на шее стала крепче. Пальцы на руках онемели, колени словно подломили, а голова наливалась чугуном.
- Куда? – на этот раз это точно был крик.
- Не скажу! – прохрипела она.
И вдруг все закончилось. Так же стремительно, как началось. Взгляд воеводы нежданно утратил яростную мутность. Стал ярким. А потом, Даяна поклясться была готова, она увидела страх. Такой детский, живой. Он мелькнул во взоре Радима всего на мгновение, но в горло Даяны тут же хлынул живительный воздух.
Она упала. Кровь хлынула к вискам, принесла с собой пульсирующую боль. Тело крупно дрожало. Даяна вцепилась в шею и глубоко и хрипло закашлялась. Шум сходил из ушей, и теперь мерзкая брань слышалась отчетливо. Не скоро она смогла поднять глаза и сосредоточить плывущий взор. Дыхание ее все еще сипло пробивалось сквозь саднящую гортань, когда она задрала голову и увидела, как стоит с занесенным над ней мечом наследник, как рвется, пробиваясь через Годимира к ней Огнедар, и как вонзает стоявший пред ней воевода тот самый нож в плечо озверевшего Данислава. Надо же, все же пригодился.
- Хоть волос с ее головы упадет – сдохнешь, княжич. – услышала она словно во сне.
Радим
Стыдную дрожь в руках Радим не мог унять еще долго. Тело, привыкшее к жестокому контролю разумом, расклеилось от пострел-травы. Воевода и к хмелю почти никогда не притрагивался из страха потерять власть над собой, а теперь эта унизительная дрожь. Сотрясает и все сильнее горячит клокочущий в груди гнев.
Как же ненавидел он лесникову внучку, до чего хотелось ему вонзить тот чертов нож в её шею. Как посмела так подло обмануть его? Как посмела унизить перед? Как посмела оказаться Его дочерью?
Он снова не сдержался. Замер, чтобы усмирить мысли, сжал веки и сцепил зубы. Давно нетерпимость в нем не приводила к таким последствиям. Ранив Данислава он рискнул хрупким равновесием между Атаранским княжеством и Гадарией, но в то мгновение в чугунной голове и мыслей других не было.
Оно до сих пор стояло у него перед глазами: побледневшая Даяна, что холодными пальцами вцепилась ему в запястье. Худая шея, что вмещалась в его ладонь, словно влитая. Крики, рубившие слух безжалостно и напряженно. И покрасневшие от удушья глаза у его лица. Он смотрел в них, пытаясь добиться ответа, он видел, как в белках появляются кровавые тонкие веточки, видел потемневшую радужку и мутные слезы. А еще вдруг увидел невообразимое гордое упрямство. И вот тогда-то стертое из памяти лицо учителя вдруг утратило туманность, обрело черты и краски. И эти черты он теперь находил перед собой. Этот нос, помеченный едва заметной родинкой у левой переносицы, эту россыпь бледных веснушек на лбу и щеках, эти упрямые глаза, почти не скрытые пушистыми, но светлыми ресницами. Она была до того на него похожа, словно умелый художник нарисовал на ее лице Его портрет.
Сомнения, что эти дни бередили сердце – рухнули. Не может быть ошибки – это Его дочь.
Голова взорвалась от боли:
- Защити мою Даяну.
- Ненавижу ее!
- Защити!
Он и сейчас ненавидел. Как она посмела?
Но все же разжался кулак. Сам по себе разжался. И рука с ножом сама по себе поднялась, когда разгневанный наследник занес меч и, не пугая, с истинным желанием убить, кинулся на рухнувшую наземь девчонку. В голове набатом звучал голос Владислава, потому Радим, не раздумывая, вонзил нож в наследника. Хорошо за секунду от сердца руку отвел, лишь плечо задел.
Может, пострел-трава все же виной, а не помутневший разум, но что дальше было, воевода словно со стороны наблюдал. Пригрозил едва с ума не сошедшему от гнева наследнику, что убьет, если тот посмеет Даяне вред причинить. Отбился от Годимира, что голову ему едва не снес. Там и другие атаранцы подоспели, но нежданно влез младший княжич. Скоморох. Опять всех на смех поднял. Вещал что-то про войну с Гадарией. И что поверять больше воеводе, чем униженному наследнику. Вещал так, словно сам был не атаранцем. Гнев братьев на себя перевел, но словно того и добивался. Наслаждался этим гневом, будто тот питал его, улыбался опять. Как юродивый, который на площадь выходит и кричит со злым смехом – «я виноват! Плетьми меня, плетьми!»