Молчание затянулось, и царевна поняла, что кузнец заглотил наживку. А значит – можно закинуть еще одну.
- Еще держи!
Она ринулась к настилу, нащупала обручье под простыней и тоже бросила кузнецу. Замерла в ожидании.
Должен заинтересоваться. Не может быть глупцом! Этот кинжал ей подарил давно хмельной дружинник из отряда Радима. Она нашла его на конюшне, где мужик оплакивал свое кончившееся воинское дело. Он показывал ей обрубленную по колено ногу, переломанное запястье и почерневшую рану на лбу от удара саблей. Говорил, что это кинжал – награда на последний день его службы, а ему не нужна награда, ему служба нужна. А теперь он никто. Калека и юродивый с малым довольствием за былые заслуги и кинжалом, что унизительно мал по сравнению с мечом.
Валиса сказала ему тогда, что кинжал придержит, чтобы не потерял, и вернет, когда дружинник протрезвеет. Но через два дня узнала, что он кинулся под лошадь с повозкой и погиб. Семьи его никто не знал, к Радиму идти было бесполезно, потому царевна оставила кинжал при себе. Иван ей рассказал, что такое наградное оружие – сущее богатство. Хвалили даже Радима, мол, только он такие давать может. Продать его – и хоть всю жизнь без лишнего довольствия живи и радуйся.
Валиса не любила смотреть на него, всплывала в памяти боль, печатью осевшая на худое лицо дружинника, но хранила. Все ждала, когда пригодится. Взяла с собой после венчанья, а пока скиталась в побеге, продавать не решалась, боялась, что по нему быстрее найдут. И вот сейчас он должен был ее спасти.
Про обручье тоже говорить нечего – подарок от атаранцев. Те тоже в кузнечном деле на диво хороши. Узор так искусно нанесен, словно не из серебра, а из мягкой глины лепили.
- Кем гонима? – спросил, наконец, кузнец.
Шагов к ней он боле не делал, но Валиса не решалась праздновать победу.
- Воеводой царским гонима.
- Брешешь, - хмуро сказал хозяин дома. – Скажи еще, что у него уперла.
- У него упрешь, - Валиса чувствовала, как потеют ладони. – Я жизни лишаться не хочу! Вот это, - она махнула головой на руки кузнеца, - лишь малая доля того, что припрятала.
- Брешешь!
- Со мной поехали. Сам и проверишь. Про пожарище рассказывала, помнишь? Туда мы с братьями краденное натаскали, когда от погони уходили. Ты в столицу ездил недавно, мне сказывали – слышал небось, что атаранцы приезжали?
- Ну.
- Ну вот и скажи мне, что за обручье? Где еще я взять его могла, если не стянула от посланцев.
Кузнец долго думал. В ночи тихо свистел ветер, холодные его лапы хватали Валису за плечи.
- А братья твои тогда где?
Царевна изобразила на лице печаль. Вздохнула и пожала плечами:
- Оба головы оставили. Дружина гнала нас от пожарища, как только мы все скинули. Я одна осталась. Несподручно вывести. Отпусти меня, кузнец, и можешь половину забирать. Там такого, - она еще раз кивнула, - предостаточно.
Где-то зычно ухнул филин. Зашуршали кусты сирени у изгороди.
- Ты что меня совсем за дурака держишь? – кузнец злился, но в голосе его слышалась растерянность, плечи его напряглись и словно стали еще шире: - Куда я тебя отпущу?
- Хочешь, со мной поехали! – Валиса чувствовала, как отступает страх.
Ерофей шел точно про выстроенной дорожке. Валиса его словно послушного старого коня за уздечку тянула.
Не поедет. Конечно, не поедет, целыми днями на кузне пропадает, по вечерам едва ли с ног не падает – значит важный заказ у него от степночей. Не посмеет отступить.
Валиса выждала паузу и добавила:
- Или сына своего пошли. Пусть проверит. Дай нам по лошади. На двух мы точно все утащим. До пожарища пару дней пути – позволь Марфе еды нам выделить в путь и немного денек. Что ты теряешь, кузнец? Я тебе кинжал и обручье оставляю. Ты за один такой табун выручить можешь. – она говорила все быстрее, пугаясь, что Ерофей сейчас перебьет ее или вовсе нападет: - Да и сын твой, хоть и маленький, а посильнее меня будет. Видела я, как он с луком обращался на поле. Куда я от него убегу?
Ну все. Вот она весь крючок и закинула.
Осталось лишь ждать – заглотит или нет.
Валиса
Заглотил. Думал совсем недолго. Качнулся, со скрипом почесал жесткую бороду и вдруг засунул кинжал за пазуху тяжелой рубахи. Обручье оставил в кулаке, не стал убирать.