- Как давно?
- С тех пор, как нас здесь бросили, - прохрипел кузнец. – С тех пор как царь оставил наше село на съедение носшиханцам и сдвинул пограничные войска в лес. Что, скажи, мне было делать? Куда я мог пойти? Кому бы здесь пригодился мой талант? А? Сгинуть, вместе с семьей и детьми? У меня трое – понял ты? И жена…
- Хорошо же ты о своей жене заботился, - хмыкнул Радим. – Колотил, чтобы об этом не забывала?
Жалость не проснулась в нем. Гнев на царя и без того всегда жил в его сердце. Он знал все и про тайные союзы с носшиханцами, и про торговлю, и про такие вот приграничные места, которые царь оставил как наживу для вражьего племени. Он знал все это, но своими глазами видел лишь, как зверски гибнут люди от нападений степночей, как редеет его дружина на полях сражений. Носшиханцы были безжалостны и дики – им мало было просто убивать, они растерзывали людей на своем пути, как голодные хищники.
Он никогда не поддержит Володара, но никому не простит такого предательства.
- Коли хотел им услужить – ушел бы в степи.
В печи стрельнули влажные дрова. Радим вдруг почувствовал жар. Кузнец сглотнул. Понял, что не разжалобил путника.
- Не мог! – крикнул он. – Не мог я, тут мой дом! В Гадарии я родился, в какие степи…
- В Гадарии и подохнешь, - перебил его Радим и встал.
Кузнец зарычал и размахнулся саблей, но воевода без труда выбил ее из рук. Тот попытался размахнуться кулаками, но глаза его подводили. Наверное, он видел лишь силуэт воеводы. Радим возвышался над ним унизительно. Жестоко. Он подкинул в воздух кинжал и поймал его за лезвие, а рукоять приблизил к самому лицу кузнеца, позволяя разглядеть.
Ерофей прищурился, а потом стиснул зубы с болезненным стоном:
- Воевода… - процедил он.
Радим вздохнул и снова подкинул кинжал, на этот раз поймав за рукоять. Сел на корточки и приставил лезвие к колену кузнеца.
- Что произошло с Цветаной? – спросил он.
Ерофей повел себя странно. Сначала нахмурился, а потом вдруг лицо его озарилось надеждой. Он вцепился в ноги воеводы и подался вперед:
- Ты же ищешь ее!? Воровка! Я наказал, слышишь, воевода? Я ее наказал! Против тебя пошла, девка. Меня обманула, сына моего обманула и с собой увела! Но я наказал! Догнал и…
Речь кузнеца прервалась на звериный крик. Кинжал с хрустом вошел под его коленную чашечку, разрезал мясо, порвал мышцы и повредил кость. Кузнец вцепился в колено руками, а голову от боли так сильно откинул назад, что едва не разбил затылок о край лавки.
- За предательство и военную помощь врагу, - заговорил Радим, когда крик сменился беспомощным стоном, - за надругательство над царевой дочерью и женой союзника, - продолжал он, наблюдая как искореженное болью лицо кузнеца наполняется ужасом: - властью, данной мне царем - ты проговариваешься к смерти.
Он резко выдернул кинжал. Кузнец снова закричал и на этот раз зажал рану. Грубые крупные ладони окрасились в алый. Кровь хлестала из его ноги, растекалась по полу почти черной лужей.
- Царева дочь… - простонал, понимая, кузнец и закричал: - Соврал! Воевода, Богиней клянусь – соврал! Я не сделал ей ничего слышишь? Не сделал! Не надругался! Попугать лишь хотел, клянусь! Она дальше пошла – к границе! Она тоже предать отца хочет, слышишь? В Ворчий идет, к северу!
Радим усмехнулся. Кончик кинжала уже смотрел выше бедра кузнеца, тот испуганно сжал ноги и снова едва не заверещал от боли в ране.
- И отчего же не сделал? – говорил с ядом: - отбилась царевна?
Он и без ответов уже все понимал. Отбилась. И глаз лишила, и возможности доделать заказ для носшиханцев, а значит сохранить свою жизнь – тоже. Понятно, кого ждала Марфа. Понятно, отчего так ненавидела Цветану.
Кузнец стиснул зубы. По грубой коже щек покатились слезы.
- Пощади, - сквозь стон попросил он, - пощади, воевода! Пощади! Клянусь буду верным слугой царя! Клянусь!
- Умри хотя бы с честью, кузнец. – воевода потер глаза и замахнулся коротким движением.
Темнота за порогом избы облепила воеводу со всех сторон. Тихо скрипнула дубовая дверь, где-то вдалеке ухнул филин. А за его спиной, в избе, хрипел, истекая кровью, крупный мужчина. Жить ему оставалось несколько мгновений, и вместо молитвы Хоре он шептал под нос проклятье царевой дочери и своей жене.