— Да я уже был у них. Спасибо!
Взглянул на Мартьянова и, как бы желая смягчить резкость ответа, добавил:
— Вас я не видел. Мне выпала честь встретиться там у вас с другими.
— С кем же? — полюбопытствовал Мартьянов.
— А такой! — Человек показал рукой выше себя. — Лаборатория девять, если не ошибаюсь…
Ну ясно, Копылов. Заведующий лабораторией номер девять.
— Бывает, бывает… С первого раза не совсем друг друга поняли, — примирительно заметил секретарь. — Позвольте познакомить. Из комитета по топливу, — представил он Мартьянову человека с шевелюрой.
— А сейчас я попытаюсь устроить вас на ночлег. — Секретарь был, видимо, рад сбыть с рук этого раздраженного, взъерошенного посетителя.
Им сказали, куда пройти.
«Актовый зал», — прочел Мартьянов над дверями. Актовый зал Казанского университета. Вот здесь, наверное… Мартьянов снова настроился на исторические воспоминания и поспешил опередить своего нового знакомого.
Но что открылось ему, когда он вошел? Табор, сущий табор. Всюду в зале койки, лежанки, домашний скарб. На веревках, протянутых между ампирными колоннами, словно белье для просушки, развешаны одеяла, простыни, одежда — попытка хоть как-нибудь отделиться. Кто лежит, кто, видно, переодевается, а кто готовит на плитке. Дети, все переиначивающие по-своему дети, играют тут же в джунгли и партизанские леса среди импровизированных занавесок.
Мартьянов оглядывался по сторонам. И вдруг в просвет между двумя занавесками увидел… На стене, среди портретов, справа, повыше. Увидел его портрет. Именно такой, в черном официальном мундире, со звездой и крестами. Острый, строгий, жгучий взгляд. И, казалось, он, Лобачевский, чуть хмурясь, смотрит из глубины своего времени на все, что происходит сейчас здесь, под ним, в его актовом зале.
Не удивляйся, Мартьянов! Ты же не забыл за историческими воспоминаниями, что происходит сейчас на белом свете. Разве не то же было в школе, куда втиснулся твой эвакуированный институт? И разве не эта способность сняться с места целыми городами, заводами, институтами и, приткнувшись где-нибудь вот так, по-походному, жить как придется, приспосабливаясь, работая и не показывая, что унываешь, — разве не эта способность оказалась той силой, что повлияла во многом на весь ход войны? И ты-то сам как обходишься, Мартьянов, ученый представитель в помятом виде, с заумными теориями в голове и с заявками на хлебные карточки в портфеле?
Им отвели две соседние койки в той части актового зала, что поближе к дверям, — апартамент для приезжих, как тут называлось. На этих койках перед сном и поговорили они вполголоса для первого знакомства. Мартьянов критиковал жизнь «казанского эшелона». Все почему-то стремятся сюда, как в центр, и набилось столько, что не повернешься.
— Сами себя душат, — говорил, оглядываясь.
— А у нас на заводах перегонки нефти… — отозвался без всякой связи инженер-химик.
Приподнявшись на локте, такой же весь взъерошенный, колючий, как и буйная его шевелюра, пустился он объяснять страстным шепотом про свои заводы.
— Говорят, война моторов. Значит, нефть, бензин. Топливо — такое же оружие. Много топлива, еще и еще топлива. Перегонка нефти беспрерывным потоком. Скорее, скорее, больше, больше!.. Представляете? — спрашивал он, распаляясь. — Реакторные установки, где идет крекинг нефти, как загнанные лошади. Человек уже не поспевает следить, управлять. Нужна автоматика, вот так! — И он провел ребром ладони по горлу. — А кто, я вас спрашиваю? Кто знает, как это сделать? — выкрикнул он со стоном.
Видно, ни о чем больше не мог он ни думать, ни говорить.
— Почему же вы все-таки не сошлись с нашими из девятой? — спросил Мартьянов.
— «Почему, почему»! — вскипел химик, грозя окончательно нарушить тяжелую сонную тишину академической ночлежки. — Сдается, ваша автоматика только на бумаге. Этот ваш Девятый, может, что и сочиняет у себя в лаборатории, но в жизни-то…
— А чем же вам не угодил Девятый-то? — опросил Мартьянов, охотно подхватывая кличку.
— Думаете, я ни рыла, ни уха и просто так, зазря? — привскочил на лежанке химик. — Конечно, я не специалист по вашим кнопкам и сигналам, но я знаю свое дело, свою технологию. У меня башни-реакторы, ректификационные колонны с многоэтажный дом, большие, тяжелые объекты, а мне для управления предлагают заводную игрушку, что впору каким-нибудь часикам. Представляете, управление по жесткой программе, с точностью переходов до миллисекунд, ни малейшего изменения. Никакой возможности маневрировать. Как заложен один порядок управления, так пусть и вертится как заведенный. Будто валик в музыкальной шкатулке, ти-линь, ти-линь, и никуда больше. Что ж, ваш Девятый думает, что у нас на заводах так и вертится плавно, как колесико?