Из-за чего же два клана, еще двадцать лет назад бывшие друг другу вернейшими союзниками, держались теперь лишь на тонком волоске старой дружбы, которая связывала когда-то Такеши и Нарамаро. И на памяти об их третьем друге, отдавшем жизнь во время той войны.
***
Ужин, ужин, ужин.
Я нервно выстукивала пальцами по собственному бедру, пока, сидя на коленях на татами, ждала, когда Саюри закончит с прической. К предстоящему торжеству я сменила кимоно на более роскошное, но и неудобное: с длинными рукавами-крыльями, которые спускались до самого пола и даже немного ниже, отчего их концы влачились следом, когда я ходила. Пояс-оби Саюри тоже затянула гораздо жестче, и слоев одежды на мне было больше. Помимо нижней рубашки-хададзюбана, меня облачили в еще одну, верхнюю. Такую же белоснежную, но из более плотной ткани. Она стягивала мои движения, и без того ограниченные строгим кимоно, и не позволяла вдохнуть полной грудью.
Пояс-оби врезался в тело, неудобная пластина натирала спину.
Кажется, я ненавидела кимоно.
Голова начинала болеть из-за той силы, с которой полагалось стягивать волосы в высокую прическу на затылке. Я ойкала от неожиданности, Саюри непрестанно просила прощения, но все туже и туже связывала пряди плотной лентой.
Под конец я едва не расплакалась. Уже начала хлюпать носом, когда пришлось жестко напомнить самой себе, что слезы – непозволительная роскошь в моем положении. Придется терпеть и привыкать. Если я о себе не позабочусь, этого никто не сделает. Акико, кажется, вздохнет с облегчением. Материнской любви я в ней не чувствовала ни на грамм.
Потому пришлось запрокинуть голову и посидеть так несколько минут, пока выступившие на глазах слезы не высохли.
Когда я с трудом, неловко поднялась и провела руками по подолу кимоно, разглаживая складки, а затем выпрямилась, вздернув голову, слезы навернулись уже у Саюри.
— Вы настоящая красавица, Йоко-химэ, — бесхитростно сказала она, и это признание вызвало у меня первую по-настоящему искреннюю улыбку.
— Спасибо, Саюри, — я поблагодарила ее, даже зная, что девочка сильно преувеличивала.
Красивой Йоко не была. Симпатичной – но не более того.
Быть может, мне не стоит так строго судить себя? Ведь найдется множество людей, кто захочет это сделать.
Но и ложь не была выходом.
Так и не разрешив эту дилемму, я вздохнула, вновь улыбнулась растроганной Саюри и вышла из спальни. В коридоре меня поджидал средний брат Йоко в окружении двух самураев.
— Матушка приказала сопроводить тебя на ужин, сестра, — сказал он с ленцой, и я невольно сжала челюсть.
Один лишь вид Кёсукэ вызывал у меня зубную боль, и я не могла разобрать: это моя собственная реакция или отголоски воспоминаний Йоко.
Его выходка во время дневной встречи была вопиющей. Даже по законам моего мира и моего времени, что говорить о Японии двенадцатого века. Я была уверена, что он намеренно задержался и устроил это представление, наплевав на присутствие сёгуна, который был ему еще и отцом, наплевав на нарушение законов гостеприимства, оскорбление клана Минамото; на то, что десятки самураев стали свидетелями его выходки. Наверное, на это у Кёсукэ и был расчет: покрасоваться перед толпой.
Что ж. С этим братцем Йоко надо держать ухо востро.
И я убедилась в этом уже спустя несколько минут.
Мы с Кёсукэ медленно шли по коридорам поместья Минамото: он на полшага впереди. На почтительном расстоянии от нас держались самураи. Я мысленно проклинала брата, который шагал со скоростью черепахи. Он нарочно тянул время. Хотел, чтобы мы вновь опоздали.
Но я не собиралась в этом участвовать.
— Брат, — позвала я спокойным голосом, — не стоит ли нам идти чуть быстрее? Матушка просила не опаздывать.
Казалось, Кёсукэ того и дожидался. Резко развернувшись, он сверкнул глазами и до боли сжал мое запястье. Я попробовала вырваться, но не смогла даже пошевелиться. Он был воином, а я – слабой девчонкой. Потому я лишь повыше задрала голову и посмотрела в его красивое, холеное, но такое отталкивающее лицо.
— Так торопишься к своему недоделанному женишку, а, Йоко? — вкрадчивым шепотом произнес он, подвинувшись почти вплотную и впечатав меня спиной в перегородку-фусума.