У меня перехватывает дыхание.
Крики Хока становятся яростными и неистовствующими, а затем переходят в булькающий стон, когда его горло перерезают неровными, скрежещущими по кости движениями, а струи крови лентами стекают по его дергающейся груди, словно красные ленты Авроры.
Его тело падает. Голова остается в руке Каана.
Что-то теплое течет из моих глаз. Стекает по щекам.
Каан переступает через неподвижное тело Хока и направляется ко мне, сокращая расстояние между нами. Он все еще сжимает в кулаке волосы Хока, когда мир начинает раскалываться и раскачиваться.
Раскалываться и раскачиваться.
Каан подбегает ко мне, оскалив зубы, из его раненной груди течет кровь. Он швыряет голову Хока на землю перед моим возвышением, и я чувствую, как та же тяжесть бьется внутри меня, сдавленный звук срывается с дрожащих губ.
Я опускаю взгляд, вглядываясь в разорванную, кровоточащую плоть на шее Хока, в его широко распахнутые глаза. Его рот застыл в нескончаемом крике, который, я уверена, я никогда не перестану слышать. Именно поэтому я лишаю их дыхания, когда убиваю.
Каан появляется в поле моего зрения, как крадущийся дракон, только что доказавший, что он вполне способен быть тем монстром, каким я его себе представляла. Но сейчас я испытываю только холодное, всепоглощающее облегчение.
Я завязываю петлю вокруг этого нежного, уязвимого чувства. Подвешиваю его к одному из ребер, чтобы смотреть на его гниющий труп всякий раз, когда почувствую, что мое сердце трепещет, как сейчас. Потому что именно это происходит, когда я к кому-то привязываюсь.
Смерть.
Я смотрю в разрушительные глаза Каана, в их огненных глубинах плещется тьма, настолько безумная, что это приносит мне странное чувство спокойствия. Я чувствую себя не такой одинокой в этом гребаном мире.
Я поднимаю его мальмер и надеваю кожаную петлю через голову, опуская тяжелый кулон между грудей.
Темнота сгущается.
Становится смелее.
Из его груди вырывается рокочущий звук, вселяющий в меня чувство легкости, пока мир вокруг меня накреняется с такой силой, что все мое тело дергается в такт движению.
Он подхватывает меня, поднимает.
Прижимает к своей груди.
Затем его шаги становятся глухими, гулкими… А может, это крылья Райгана.
Я постепенно осознаю тень. Ветер. Яростный, дикий рев, раздирающий воздух, и тот факт, что мы, скорее всего, покидаем это место.
Я кладу руку на грудь Каана, находя утешение в сильном биении его сердца, и приоткрываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть серебристое пятно, поднимающееся по склону кратера.
Судьбоносец тоже уходит.
Еще один факт, над которым я решаю не задумываться слишком сильно, уверенная, что это направление мыслей может привести только к еще большей боли.
Страданиям.
Потерям.
― Лунный свет.
― Хмм…
― Пожалуйста, не пугай меня так больше.
Не пугать?
Как мило.
― Не стоит тратить на меня такие прекрасные слова, сир, ― сонно бормочу я, жалея, что нахожу такое утешение в его запахе. В его руках, обхвативших меня.
В нем самом.
― Тебе стоит приберечь их для кого-то особенного.
Его гортанное рычание ― последнее, что я слышу, прежде чем тьма поглощает меня.
ГЛАВА 44
Слатра летела над Болтанскими равнинами, пока я была привязана к седлу молтенмау, умоляя кого-нибудь с голубой бусиной вызвать облако влаги и укрыть ее от палящих лучей солнца. Всадник игнорировал все мои слова.
Каждую мольбу.
Каждый гребаный крик.
Она следовала за мной до самого Домма, ее серебристая плоть пузырилась и лопалась. Она летела до тех пор, пока в ее крыльях не стало слишком много дыр, чтобы поддерживать ее в воздухе.
Она упала, и я почувствовала, как то, что осталось от моего сердца, вырвалось из груди и упало вместе с ней, бессильное и лишенное надежды, пока она ползла по горящим дюнам, издавая жалобные крики, которые я никогда не перестану слышать. Я также не смогу забыть молочный блеск ее глаз, потому что она смотрела на солнце, пока кричала — снова и снова.
Сомневаюсь, что целитель сможет вернуть ей зрение, да и не думаю, что она позволит кому-то подойти достаточно близко, чтобы попытаться.
Я бы точно этого не сделала, и я не стала бы ее винить, если бы она никогда больше не позволила мне обнять ее.
Но она позволила.
В тот момент, когда она забилась в угол в безопасном вольере рядом с Имперской Цитаделью, она прижала меня к своей груди так близко, что я почувствовала трепетный стук ее сердца ― едва бьющегося. Ради меня. В этом я уверена.