Пирок фыркает.
― Я так понимаю, у тебя там мунплюм?
― Не понимаю, о чем ты говоришь, ― мурлычу я, хлопая ресницами.
Он бросает на меня сухой взгляд, а затем раскладывает оставшуюся колоду на доску, которая никогда не покидает стол. Она впитала в себя больше пролитой медовухи, чем Пирок, а это о чем-то говорит.
― Мой ход, ― говорю я, потянувшись за чашей с костями. ― Поскольку твое лицо меня раздражает.
― Ты сказала, что я красивый.
― Да. ― Я бросаю кости через стол, выпадает шестерка, и я беру восемнадцатую карту из дальнего левого угла. Решив оставить спангла себе, я кладу огнёвку лицом вниз на свободное место. ― Это сильно раздражает.
Пирок усмехается, качая головой. Он бросает кости, берет карту, размышляет, и улыбка сползает с его лица.
― Грим видел твои шрамы?
― Конечно, нет. А что?
Он убирает карту в веер, а другую кладет на ее место на доске.
― Просто интересно. Не говорить королю о чем?
― Не скажу, а если ты попытаешься выпытать информацию у бедняжки Агни с помощью своей волшебной палочки, я убью тебя во сне.
― Самое поганое, что я тебе действительно верю, ― бормочет он, и я посылаю ему злобную улыбку, которая через мгновение исчезает.
Я снова бросаю кости, беру хьюлинга и с бесстрастным лицом говорю:
― Эллюин вела дневник, знаешь ли. Однажды я застала ее за тем, как она засовывала его в щель в стене. В комнате, где она сейчас спит.
― И при чем тут это? ― спрашивает Пирок, наливая себе бокал, пока я раздумываю, на что его обменять.
― Никогда раньше это не казалось мне важным. ― Я пожимаю плечами, кладя хаггина лицом вниз на пустое место на доске. ― Теперь да.
― Ладно, ну… и где же он? ― Он опускает кости в чашу и выкидывает семерку, но тут же сбрасывает карту, которая ему выпадает, и оставляет ее на доске лицевой стороной вниз.
― Думаю, она увезла его с собой в Аритию, ― бормочу я, выкидывая двойку, и на этот раз вытягиваю молтенмау.
Похоже, удача лижет мне задницу.
― Более ста фаз назад, ― говорит он с очевидным сарказмом, который я, конечно, не оцениваю. ― Наверное, он уже превратился в пыль.
― Там холодно. ― Я смотрю на него поверх веера карт, когда кладу флоти на пустое место лицом вниз. ― Идеальные условия для хранения.
Он смотрит на меня как на сумасшедшую, что, как мы оба знаем, далеко не так.
― Думаешь, ты сможешь навестить Тирота и не отрубить ему голову, втянув своего единственного достойного брата в войну, которая будет обречена с самого начала? — Он швыряет карту на доску, и я хмурюсь, глядя на вороватого вуто, который смотрит на меня с лица карты.
Мило. Он думает, что ему это поможет.
― Я не настолько безответственная. ― Я протягиваю руку вперед, чтобы он мог вслепую вытащить любую карту, которую захочет, и ухмыляюсь, когда он выхватывает туманного слизня.
― А ты невероятно крут в этой игре.
Он хмуро смотрит на карту и рычит, размещая в своем веере.
― Я ненавижу играть с тобой. Я наблюдал за твоей игрой раньше. Обычно ты расставляешь карты справа налево.
― Именно поэтому сейчас я делаю это слева направо, ― говорю я, осушаю свой бокал и ставлю его на стол. ― Скрипи.
― Уже?
― Хочешь, чтобы я сказала это громче?
― Нет, ― бормочет он, швыряя саберсайта, которого я бью своим мунплюмом, и все цвета покидают его карту, словно саберсайт только что погиб. ― Так и знал, черт возьми.
Я выкладываю колка, но он отбивает его бархатным троггом, и выигрывает следующий круг, когда его мискунн бьет моего энту.
Вероятно, почувствовав запах приближающейся победы, он бросает думквила, которого я бью своим хьюлингом, прежде чем я выкладываю молтенмау, зная, что в колоде не осталось ничего, чем он мог бы меня побить.
― Ты проиграл. ― Я наполняю бокал и откидываюсь в кресле, делая большой глоток, бренди огнем прокатывается по моему горлу, а следующий вдох вырывается из меня с шипением сквозь стиснутые зубы. ― Я оставляю за собой право на услугу. Воспользуюсь позже.
― Я больше никогда не буду играть с тобой один на один. ― Он откидывается на спинку кресла, закидывая руку за голову. ― Все кажется не таким ужасным, когда ты обыгрываешь меня и Грима одновременно. ― Он бормочет себе под нос какое-то слово, которое вырывает язычок пламени из одного из канделябров. Он перемещается в его руку, где он вертит огонь между пальцами, словно скользкую змею.
Я поднимаю глаза к потолку, где из бронзовых, черных и красных плиток выложена морда рычащего саберсайта Паха, Грона. Он постоянно смотрит на нас сверху. Постоянно осуждает мои неблагоразумные поступки ― по крайней мере, так говорил Пах, когда узнал, что я трахаюсь с одним из смотрителей вольера после того, как отдала себя Творцам, чтобы избежать будущих Испытаний Тука.