Когда до смертельного падения на землю остается всего несколько шагов, я засовываю руку в карман и снимаю железное кольцо, открывая себя буйству песен, которое грозит перемолоть мой мозг в мелкую крошку.
Гребаный… хаос.
Сухожилия на шее натягиваются, вены на висках пульсируют от слишком бурного потока крови и песен.
Я настраиваю свой разум на самую высокую частоту, как будто затягиваю звуковую ловушку, а затем блокирую остальное, отделяя маниакальную мелодию Клод, вопящую на пределе ее мощных легких. Богиня воздуха создает воющий вихрь, который заставляет мою вуаль развеваться, и на моем лице появляется ухмылка.
Она хочет поиграть.
И я тоже.
Волоски на моем затылке встают дыбом, когда шаги Тарика приближаются…
Приближаются…
Ну же, ты, мерзкий ублюдок. Сделай свой ход…
Его рука обхватывает мою шею, и он прижимает меня лицом к стене, используя свой вес, чтобы пригвоздить меня к месту.
У меня мурашки бегут по коже от его тяжести. Парализующей мощи мужчины, решившего взять все, что захочет.
Я притворно всхлипываю. Небольшой приступ отчаяния.
― Ш-ш-ш-ш, ― шепчет он мне на ухо, заставляя мою кровь стынуть в венах. ― Будь хорошей маленькой пустышкой.
Ярость взрывается у меня под ребрами, когда я думаю о том, со сколькими еще он так поступил. Скольких поглотила его прожорливая жадность, словно они были не более чем закуской.
Больше этого не произойдет.
Я поднимаю ботинок и прикусываю металлическую пластинку, венчающую мой задний моляр. Со щелчком железный штырь вылетает из моего каблука.
― Glei te ah no veirie, ― протяжно шепчу я, слова, с трудом удерживаемые во рту, обретают свободу. Это обращение к Клод лишить легкие Тарика почти всего воздуха.
Она хихикает.
Тарик пытается втянуть воздух в сжимающиеся легкие, и я втыкаю стопорный штырь в верхнюю часть его ботинка. Прикусив пластинку еще раз, я вгоняю штырь так глубоко между тонкими костями и сухожилиями Тарика, что единственный способ избавиться от него ― это отрубить его конечность.
Меры предосторожности.
Сомневаюсь, что Клод ослабит хватку на его легких, но, будь я проклята, если позволю ему натравить на меня Игноса. Огненный бог любит пировать, и я лучше заживо сдеру с себя кожу, чем позволю ему коснуться меня.
Снова.
Рука Тарика падает, и он, прихрамывая, отступает назад, ботинок шаркает по снегу, а я поправляю платье и выпрямляюсь.
― Тарик, мать твою, Релакен, ― бормочу я, извлекая из потайного кармана лифа украшенный рунами клинок из драконьей чешуи, достаточно острый, чтобы резать кости как масло.
Я поворачиваюсь, наклоняю голову и смотрю прямо в его округлившиеся, налитые кровью глаза ― от предвкушения у меня покалывает кончики пальцев.
― Твой сон благословлен Творцами?
Его глаза выпучиваются, затем находят лезвие, которое я кручу в руке. Он теряет равновесие и приваливается к дальней стене, разинув рот и хватаясь за горло.
Полагаю, это «нет».
Его грудь сотрясается в конвульсиях, и едва заметный вдох со свистом проникает в дыхательные пути, почти не наполняя его сдавленные легкие. Достаточно, чтобы он не отключился, пока не услышит мою хорошо подготовленную речь.
Однажды я наблюдала, как кто-то забросил леску в замерзшее озеро и вытащил на поверхность длинную, скользкую рыбу. Она извивалась на снегу, сверкая радужной чешуей, а ее пасть все открывалась и открывалась, пока она не замерла в леденящей душу неподвижности.
Моя игра всегда напоминает мне о том случае, только тогда мне было жалко рыбу.
К Тарику я не испытываю ничего, кроме яростного желания перерезать ему горло, пока он не разрушил еще несколько жизней. Но не сейчас.
Сначала он должен пострадать.
Я подаюсь вперед, переводя взгляд между его руками и пытаясь сделать выбор. Сложно ― они так похожи.
― Какой-нибудь другой клинок Феникса мог бы поступить мягче, ― говорю я, остановившись на правой. Я хватаюсь за нее и тяну к себе, перерезая лезвием его запястье так быстро, что он не успевает понять, что произошло, пока я не машу перед ним его отрубленной конечностью. ― Наверное, сделал бы это после твоей смерти.
К несчастью для Тарика, у меня есть особый запас ярости, который я приберегаю специально для таких, как он.
Он таращится на меня, пытаясь ухватиться за шею, как будто его рука все еще на месте, кровь хлещет из омерзительного обрубка, а рот распахнут так широко, что видны миндалины.