Мое внимание привлекает переливающаяся куча вдалеке. Стопка сверкающих вещиц.
Может, мне и не придется встречаться с троггом. Я просто проведу остаток жизни, перебирая эту кучу. Молча. Питаясь отбросами, чтобы не умереть от голода.
Я вздыхаю.
Мой план провалился, и я умру ужасной смертью.
Сверху доносится глухой стук, и я поднимаю взгляд, с ужасом осознавая, что в данный момент что-то стремительно падает по желобу надо мной. Почти заброшенный желоб. Середина сна.
Возможно, мертвое тело.
Застонав, я ослабляю хватку на веревке и падаю в кучу мусора. Столкнувшись с шумной, грязной насыпью, я перекатываюсь вбок, падая на землю, одновременно покрываясь маслянистой жидкостью, которую отказываюсь идентифицировать.
Я сползаю на землю, стряхиваю кожуру с туники и яичную скорлупу с волос, и аккуратно иду по узкой тропинке, проложенной между кучами мусора, направляясь в сторону сверкающей груды сокровищ, которую я заметила вдалеке.
И тут до меня доносятся звуки жевания. Хлюпающие, хрустящие, чавкающие, от которых меня пробирает до костей.
Я замираю на мгновение, прислушиваюсь, а затем, на цыпочках, подхожу ближе к куче сломанных стульев и заглядываю за ее край.
У меня кровь стынет в венах.
В гнезде ветхого мусора сидит бархатный трогг ― поджав костлявые колени к заостренным ушам, она подносит к безгубому рту обломок стула, обхватывает его пастью и откусывает. Снова раздается треск, вторая пара рук приглаживает ее жирные волосы, которые ниспадают на ее костлявое тело, обвиваясь вокруг ее конечностей, как гнездо.
Мгновение все, что я могу делать, это смотреть. Совершенно завороженная.
Она, должно быть, в три раза больше меня, ее голубая бархатистая кожа так не сочетается с дырами в четырёх ладонях. Круглые отверстия в плоти светятся тем же флуоресцентным светом, что и нити, протянувшиеся по потолку.
Ее многочисленные черные глаза-бусинки прищуриваются, глядя на спинку стула, прежде чем она отправляет остаток в рот, постанывая от удовольствия.
Что-то блестящее мелькает в моем периферийном зрении, и взгляд находит серебряный, инкрустированный драгоценными камнями браслет, венчающий ее голову, как крошечная корона. Мой серебряный, инкрустированный драгоценными камнями браслет.
Проклятье.
Похоже, он нравится ей больше, чем мне. Она определенно больше заботится о нем.
Определенно, меня съедят.
Вздохнув, я беру из кучи трехногий стул, тащу его по грубому каменному полу, удивительно чистому, если не считать странных пятен флуоресцирующей слизи, и выхожу на небольшой участок пустого пространства перед гнездом трогга из волос и мусора.
Существо замирает, осколок керамики останавливается на полпути к ее рту.
Я ставлю стул и усаживаюсь на него, а трогг склоняет голову набок, опуская осколок, и ее многочисленные глаза моргают, глядя на меня.
― Ты храбрая маленькая крошка, предлагаешь мне себя, как закуску перед сном?
Внутренне я дрожу так сильно, что, клянусь, у меня кости трещат.
― У тебя есть то, что раньше принадлежало мне, ― говорю я, небрежно пожимая плечами.
Глаза-бусинки еще больше прищуриваются.
― И что же?
― Мой браслет. ― Я указываю туда, где он покоится на ее голове, на пряди волос, закрученные вокруг него и удерживающие его на месте. ― Я хочу его вернуть.
Она издает пронзительный смешок, который обрывается так же внезапно, как и начался, и окидывает меня хищным взглядом. ― Такая властная малышка… Полагаю, совсем немного.
― Прошу прощения. Я бы хотела получить его обратно, пожалуйста.
― Это лакомый кусочек. ― Она поднимает руку, ее узловатые пальцы напоминают мне сталактиты, свисающие с потолка.
Воцаряется тишина, пока она снимает украшение с головы, освобождая по одной засаленной пряди за раз, мое сердце бьется сильно и быстро.
Неужели все может быть так просто?
― Знаешь, ― говорит она своим странным, скрипучим голосом, от которого я снова вздрагиваю всем телом, ― у вещей есть воспоминания.
― Правда?
Притвориться заинтересованной очень сложно, когда я занята тем, что молча умоляю ее не подбрасывать серебряный браслет в воздух и не проглатывать его.
Она кивает, вешает браслет на кончик острого ногтя, подносит его к своему плоскому щелевидному носу, и все ее веки тяжелеют, когда она глубоко вдыхает аромат.
Внутренне я вздрагиваю, начиная понимать, к чему все идет.
― Вкусно пахнет, не так ли?