Разве что по частям.
Мы подходим к тропинке, которая уводит от берега и устремляется к трем возвышающимся платформам, каждая из которых накрыта куполом мерцающего воздуха. Словно мыльные пузыри, достаточно большие, чтобы вместить небольшую деревню, поднялись из плещущихся волн, замерли на полпути, а затем затвердели.
Купола кажутся пустыми, мой взгляд проникает сквозь то, что кажется простыми выпуклостями искаженного воздуха. Шум говорит об обратном, пространство вокруг меня наполняется глубоким боем барабанов и гулом струнных инструментов, доносящимся откуда-то спереди. Как будто смычками водят по моим ребрам, создавая музыку в груди и заставляя кровь петь.
Другие фейри идут перед нами по дорожке, выложенной камнями и плоскими раковинами. Она почти вровень с гладью Лоффа, и кажется, что фейри, двигающиеся по ней, скользят по воде, направляясь к куполам, а у некоторых за спиной развеваются искусно сделанные крылья.
Пирок протягивает мне руку, я кладу ладонь на ее сгиб, мое сердце глухо и неукротимо колотится о ребра. Мы подходим к перекрестку, где тропа расходится в разные стороны, и солнце бьет мне в лицо, когда мы останавливаемся.
― В каждом из трех куполов находятся искусственные изображения мест гнездования, ― говорит Пирок, показывая слева направо. ― Незерин, Боггит и Гондраг.
У каждой дорожки есть арка ― та, что слева, украшена переплетением серебряных лоз и белых, покрытых инеем цветов, из остроконечных лепестков которых, несмотря на жару, просачиваются струйки тумана.
Незерин.
Средняя украшена множеством цветом с лепестками, похожими на перья, которые напоминают яркие оттенки оперения молтенмау.
Боггит.
Я перевожу взгляд на ту, что справа, и вижу, что она увита колючими лианами, округлые черные цветки опалены на кончиках и пахнут обгоревшим деревом.
Гондраг.
― Где король? ― спрашиваю я, и Пирок жестом показывает направо, глядя на меня с выражением, которое я принимаю за поднятую бровь. Трудно чтото разглядеть сквозь его маску.
― Это сужает выбор, ― говорю я, прежде чем потянуть его влево и шагнуть под струи тумана, пахнущего свежестью и прохладой.
Если Каан хочет потанцевать, он может повеселиться, разыскивая меня.
― Интересный подход, ― размышляет Пирок, пока мы идем по тропинке, держась позади неспешно прогуливающейся пары, одетой в наряды из искусственного оперения.
― Я никогда не была на юге дальше, чем граница между Сумраком и Тенью. ― Я пожимаю плечами. ― Мне любопытно.
Он прочищает горло, и фейри перед нами натягивают колышущийся воздух, раздвигая его, как занавес, прежде чем исчезнуть в куполе вместе с клубами тумана. Наши шаги замедляются, и Пирок берется за невидимый барьер, словно за полог палатки, оттягивая его. Еще один клуб тумана просачивается наружу и путается у нас под ногами, барабанная дробь бьет в грудь в ритме с колотящимся сердцем.
В моем животе взлетает стая… чего-то. Чего-то, не имеющего смысла.
Каана здесь нет. Он в другом месте.
Почему мои ноги не двигаются вперед?
― Ты в порядке? Я не думал, что ты из тех, кто колеблется.
Я ищу внутри себя заостренный край, чтобы бросить что-нибудь язвительное в ответ, но нахожу только гладкие и округлые.
Мягкие и пушистые.
Я сглатываю, все еще глядя на треугольный проем, ведущий к вихрю сумеречного движения за ним.
Нет, я не думаю, что со мной все в порядке.
― Я в порядке, ― лгу я, затем выпрямляю спину, заставляю свои ноги шагнуть вперед и проскальзываю внутрь, поглощенная темнотой.
ГЛАВА 72
Каждый шаг вперед ― это еще один скрип моих туфель по слою пушистого снега. Еще одно кружение тумана, клубящегося вокруг моих ног.
Я попала в другой мир: небо ― это черный бархат с жемчужными лунами, испещренными лентами авроры, которые заливают мрачное пространство серебристым светом. Скопления шестиугольных ледяных столбов тянутся к лунам, каждый из которых достаточно велик, чтобы поддерживать гнездо мунплюма.
Словно стоишь в настоящем Незерине, только без смертельного холода. И нет угрозы быть убитой самкой мунплюма, защищающей свою кладку от воров, которые рискнут взобраться на один из этих отвесных, кажущихся неприступными столбов, пытаясь похитить яйцо.
Воздух кажется пустым, если не считать стука барабанов и нежной мелодии арфы, словно кто-то призвал Клод посидеть в леденящей душу неподвижности под этим куполом. Пустота, которая гнездится в моей груди.