Я… в порядке?
Я смотрю на него тем же хмурым взглядом.
― Ты сумасшедший?
― Возможно, ― хмыкает он, его голос похож на рокот теплых, перекатывающихся камней.
Снежинка падает мне на лоб, и у меня перехватывает дыхание, когда он поднимает свободную руку и подносит ее к моему лицу. Как будто он собирается смахнуть ее. Я ловлю себя на том, что зачарована этим движением, прежде чем понимаю, что он тянется к моей вуали.
Воздух между нами становится напряженным и пустым. Даже Клод прекращает свои хлесткие порывы.
― Я бы не стала, ― мурлычу я, прижимая к его промежности маленький железный кинжал ― кинжал, который я всегда прячу в рукаве как раз для таких случаев.
Его бровь взлетает вверх.
― Быстрые руки.
― Это железо.
― Я чувствую его запах, ― рычит он, в его голосе звучит богатый, экзотический акцент северян. ― Имя. Сейчас же. И не поддельное, которое ты назвала тому, кто нанял тебя в «Голодной лощине».
Дотошный.
Интересный.
Я сильнее надавливаю на свой маленький железный клинок, который вдруг начинает казаться совершенно недостаточным против того, к чему он прижимается, хотя я не из тех, кто отступает перед вызовом.
― Нет. Но я подам тебе твой собственный член, если ты не отпустишь мое запястье.
Мои слова звучат чувственно и протяжно, произнесенные как слова баллады, которую, я уверена, он оценит меньше, чем песни, которые я пела всю ночь… пока уголок его рта не приподнимется.
Это удивляет меня.
Он издает хриплый звук, отпускает мое запястье, а затем отступает назад, создавая между нами небольшое пространство, которое кажется мне обрывом, на краю которого я стою ― своды моих ступней покалывает, а в животе зарождается странный трепет.
Мысли путаются.
― Спасибо, ― говорю я, выпрямляя плечи. Держа клинок направленным на его промежность, я сжимаю пергамент в плотный комок и засовываю его в карман.
Может, мне не придется его убивать. Он не видел, что я убила Тарика, не видел ни моего лица, ни пергамента, который я сорвала со стены. И уж точно он не позволил себе никаких вольностей.
Возможно, он не такой уж монстр, каким я его считала, пока он с одержимой серьезностью наблюдал за тем, как я пою всю ночь?
Не говоря уже о времени, которое потребуется, чтобы подтащить его к тому же краю, за который я толкнула Тарика, если мне придется перерезать ему горло там, где мы стоим. Даже если бы я смогла его дотащить. Скорее всего, мне придется рубить его на части ― грязная работа, которая отнимает кучу времени. А мне его совсем не хватает, и рука Тарика ощущается тяжелым грузом у меня в кармане.
― Если ты позволишь…
― Там внизу мертвый мужчина-фейри с выпотрошенными кишками, ― говорит он, вскидывая бровь и кивая головой в сторону зияющего выхода из тоннеля, ведущему к безжалостному обрыву внизу ― его голос звучит хрипло и безэмоционально, что еще больше усложняет выбор между моими вариантами. ― Я только что оттуда и не видела никакого мужчины. ― Я держу кинжал наготове, мышцы напряжены. ― Тот, кого я видела, был чудовищем.
Я выдерживаю его взгляд, балансируя на грани нерешительности. Жду его реакции, чтобы принять решение, что делать дальше. Отнесу ли я этого мужчину к той же категории, что и Тарика, или к другой.
Более безопасной.
Его глаза впиваются в меня, словно он хочет извлечь частички моей души, когда отвечает:
― С этим я абсолютно согласен.
Я хмурюсь, открываю рот и снова закрываю.
Все-таки безопасный.
― Не ходи за мной, ― выкрикиваю я, затем убираю кинжал от его промежности и, не оглядываясь, спускаюсь по ближайшей лестнице.
ГЛАВА 5
Я опускаю руку Тарика в малоиспользуемый, заранее оговоренный мусоропровод и жду, просунув голову в отверстие, пока не услышу свист другого члена «Восставших из пепла» в глубине Подземного города. Подтверждение того, что посылка доставлена. Теперь другие займутся освобождением детей.
Будучи Клинком Феникса, я убиваю. И ничего больше. Я, конечно, не занимаюсь спасением ― эта задача возложена на других, кто не с такой радостью проливает кровь. Но часть меня почти… тоскует по тому времени.
Эта миссия была для меня очень личной. Масштабная операция, за одобрение которой я боролась изо всех сил. Дело, которое отвлекло ресурсы группы от наших обычных миссий, направленных на борьбу с Короной.
Я поворачиваюсь, прислоняюсь к стене, закрываю глаза и улыбаюсь, в груди разливается приятное тепло, когда я представляю, как вспыхнут глаза детей, когда они поймут, что свободны. По-настоящему свободны ― в том смысле, который я вряд ли когда-нибудь пойму до конца.