Эта огромная боль… Она заполняет всю мою грудь и не дает дышать. На меня наваливается такая тяжесть, что я не думаю, что когда-нибудь смогу снова двигаться. И не думаю, что хочу этого.
Как может тот, которого ты так сильно любишь, быть здесь в одно мгновение и исчезнуть в следующее?
Просто… исчезнуть?
Аллюм, Натэй и Аккери проносятся мимо окна, визжа и выпуская пламя. Каждый раз, когда они кричат, на моем сердце появляется все больше трещин.
Они знают, что что-то не так.
Но у меня не хватает духу показать им, что они потеряли. Пока нет. Я все еще надеюсь, что, открыв глаза, обнаружу, что все это было одним большим, ужасным кошмаром.
Помощники Махи и Паха говорят, что я должна их отпустить. Что мы должны вернуть их тела стихиям. Творцам, которые не смогли быть рядом с ними, когда они больше всего в этом нуждались.
Это кажется слишком окончательным.
Я не хочу, чтобы это было наше последнее объятие. Последний раз, когда я смотрю в их глаза и говорю, что люблю их.
Я не хочу, чтобы и эта их часть тоже исчезла.
Они говорят, что мне нужно надеть диадему Махи теперь, когда она наконец-то освободила ее голову, но только после того, как высосала из ее тела всю жизнь до последней капли и сделала неузнаваемой. Теперь Творцы не перестают кричать, выплевывая шипящие слова, которых я никогда раньше не слышала. Слова, которых я не знаю и не хочу знать. Не сейчас.
Думаю, они тоже хотят, чтобы я надела диадему.
Маха как-то сказала мне, что никогда не чувствовала себя ближе к смерти, чем в тот момент, когда опустила ее на свой лоб, так что, возможно, я наконец надену ее… хотя бы для того, чтобы испытать именно это. Стану ближе к ним.
ГЛАВА 30
В моей новой клетке пахнет огненной смертью и серой ― рыхлая, вздымающаяся чернота, которая рычит вокруг меня, издавая гулкие звуки, отдающиеся эхом. Булькающие, скрежещущие звуки и барабанный бой…
Крыльев.
Ту-думп.
Ту-думп.
Ту-думп.
Я стону, мое лицо покрывает лужа липкой слизи, которая так и норовит утопить меня, заливая мне голову и растекаясь по волосам при каждом резком повороте, подъеме и головокружительном падении.
Зазубренное лезвие страха пронзает мою грудь.
Саберсайт не разжал челюсти и не перемолол меня стеной сабель, о которую трется мое колено. А это значит, что я, к сожалению, оказалась права. Есть только одно место, куда мне суждено попасть, если я не захлебнусь в его слюне до того, как мы туда доберемся…
Это чудовище тащит меня в Гондраг, чтобы скормить своим отродьям.
Черт.
Я понятия не имею, как долго мы находимся в воздухе. Не представляю, как быстро может лететь этот зверь со своим огромным размахом крыльев. За пятнадцать ведер кровавого камня в городском вольере Гора можно купить рискованный билет в один конец в Гондраг для тех, кто достаточно глуп, чтобы попытаться украсть яйцо саберсайта, но, как говорят, на это уйдет семь циклов Авроры ― если вы вообще туда доберетесь.
У меня точно не хватит сил пережить семь циклов Авроры у него в пасти.
Я издаю булькающий звук, находя слабое утешение в осознании того, что, скорее всего, умру раньше, чем меня выплюнут в гнездо из расплавленного камня рядом с выводком маленьких голодных версий этой твари.
Дрожь пробегает у меня по спине, когда я представляю, как они доедают то, что от меня останется, изрыгая пламя, которому не хватает силы, чтобы покончить с моей жизнью. Я определенно либо одержима, либо проклята, либо и то, и другое.
Внезапно и без предупреждения чудовище начинает падать.
Мои кишки впечатываются в позвоночник, а сила падения смещает деревянный столб в пасти чудовища и отбрасывает меня назад. Я резко останавливаюсь у задней стенки его глотки, выпучив глаза, и смотрю в ребристую пещеру на языки пламени, кипящие у ее основания и обдающие меня таким яростным жаром, что я удивляюсь, как плоть не плавится на моих костях.
Прошлое и настоящее перемешиваются, разъедая мои внутренности…
Еще один крошечный толчок назад, и этот огонь поглотит меня.
Наконец-то он доберется до меня.
Сердце колотится быстро и сильно, я закрываю глаза и крепко зажмуриваюсь. Постукивая ногой по столбу, я напеваю веселую песенку и представляю себя где-нибудь в холодном и темном месте, снежинки осыпают мое запрокинутое к небу лицо: