– Света, послушай… – он шагнул ко мне, но я отшатнулась.
– Нет, это ты послушай! – я кричала, и слёзы жгли глаза, но я не вытирала их. – Одиннадцать лет, Кирилл! Я отдала тебе одиннадцать лет! Любила тебя, верила тебе, родила тебе Машу и Максима! А ты… ты просто взял и предал нас! Предал меня! Предал наших детей!
– Я не хотел… – он опустился на диван, спрятав лицо в ладонях. – Я не хотел, чтобы так вышло.
– Не хотел? – я рассмеялась, и смех был горьким, истерическим. – Ты подал на развод за моей спиной! Ты целовал другую женщину, пока я готовила тебе ужин! От тебя её духами несёт, Кирилл! И ты говоришь «не хотел»?
Он поднял голову, и в его глазах была такая усталость, что я на миг замерла. Но потом он заговорил, и каждое слово было как удар.
– Да. Её зовут Анна. И… да, я с ней. Уже три месяца.
Мир рухнул. Я знала это, видела это, но услышать из его уст – это было как нож в сердце. Я медленно опустилась на пол, среди осколков кружки, чувствуя, как боль раздирает меня изнутри.
– Три месяца, – повторила я, и мой голос был пустым, как эхо. – Три месяца ты спал со мной, обнимал меня, смотрел в глаза нашим детям… и изменял.
– Я пытался прекратить, – он смотрел в сторону, избегая моего взгляда. – Пытался, Света. Но… не смог.
– Не смог? – я вскочила, и ярость снова захлестнула меня. – Или не хотел? Тебе было удобно, да? Жить с нами, пока ты развлекался с ней? Приходить домой, делать вид, что всё нормально?
– Это не так! – он тоже встал, и его голос стал громче. – Я не знал, как тебе сказать! Я боялся твоей реакции, боялся всё разрушить!
– Разрушить? – я швырнула в него подушку, но она бессильно упала у его ног. – Ты уже всё разрушил! Ты предал нас! Ты подал на развод, даже не попытавшись поговорить со мной! А сегодня… сегодня ты целовал её!
– Света, я… – он замялся, и я видела, как он подбирает слова. – Я больше не люблю тебя. Не так, как раньше.
Эти слова были как удар под дых. Я пошатнулась, схватившись за спинку стула, чтобы не упасть. Не любит. Одиннадцать лет – и он просто… разлюбил.
– Не так, как раньше, – повторила я, и мой голос дрожал от боли. – А как же я? Как же Маша и Максим? Мы для тебя ничего не значим?
– Вы значите для меня очень много! – он шагнул ко мне, но я отшатнулась. – Ты мать моих детей, Света. Ты всегда будешь важна. Но… я не могу больше жить так. Я задыхаюсь.
– Задыхаешься? – я почти кричала. – А я? Я, которая бросила всё ради тебя? Ради нашей семьи? Я отказалась от своей карьеры, от своих амбиций, чтобы быть с тобой, чтобы создать этот дом! А ты говоришь, что задыхаешься?
– Ты растворилась в семье! – он вдруг повысил голос, и я замерла. – В детях, в быте, в кастрюлях! Где та Света, которая мечтала о дизайне интерьеров? Которая смеялась, горела идеями? Ты стала… тенью самой себя!
Его слова резали, как бритва. Потому что в них была правда. Я знала это. Но это не оправдывало его предательства.
– И ты решил, что вместо разговора со мной проще найти другую? – мой голос дрожал, но я не сдавалась. – Помоложе, посвежее, без детей и кастрюль? Ту, которая «горит идеями»?
– Дело не в возрасте! – он почти крикнул. – Анна… она другая. Она живая, она хочет чего-то большего. А ты… ты просто перестала быть собой.
– А ты не думал, что это ты сделал меня такой? – я шагнула к нему, чувствуя, как слёзы текут по щекам. – Ты просил меня заниматься семьёй, говорил, что твоей зарплаты хватит! Я отказалась от всего ради тебя, ради нас! А ты просто сбежал к той, что «живая»!
Мы стояли друг напротив друга, разделённые пропастью, которую уже не перешагнуть. Его глаза блестели – от слёз? От злости? Я не знала. Да и не хотела знать.
– Уходи, – тихо сказала я, чувствуя, как силы покидают меня.
– Света, нам нужно поговорить о детях…
– Не сегодня, – я отвернулась, чтобы он не видел моих слёз. – Просто уйди.
Он помедлил, глядя на меня, будто хотел что-то сказать. Но потом молча взял пиджак и пошёл к двери. На пороге обернулся:
– Я правда не хотел, чтобы так вышло. Прости.
– Уйди, – повторила я, и голос мой был пустым, как я сама.
Дверь закрылась. Я услышала, как завёлся мотор его машины. Он уехал. К ней. К новой жизни. А я осталась одна – среди осколков кружки, среди обломков нашей семьи, среди боли, которая, казалось, никогда не утихнет.
ГЛАВА 6
Я сидела на полу, среди осколков разбитой кружки, и чувствовала, как время застыло. Тишина в доме была оглушающей – не привычный уютный покой, а пустота, которая давила на грудь, словно тяжёлый камень. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я строила этот дом, эту семью, эту жизнь, думая, что мы с Кириллом – одно целое, что мы вместе против всего мира. А теперь я сидела среди обломков, и каждый из них – от кружки, от нашей свадьбы, от детских улыбок – резал сердце, как стекло.
Слёзы текли неудержимо, горячие, обжигающие щёки. Я не пыталась их остановить. Зачем? Кому теперь нужна моя сила? Детей нет дома, Лида, у неё своих проблем выше крыши, а Кирилл… Кирилл ушёл к другой. К той, что «живая», как он сказал. К той, что не растворялась в кастрюлях и детских тетрадках. Его слова эхом звучали в голове: «Ты перестала быть собой». Они жгли, потому что в них была правда. Но эта правда, не оправдывает его предательство! Измену! Тайное заявление на развод, поданное за моей спиной? Нет. Никогда.
Я подняла взгляд и посмотрела на фотографию на тумбочке. Мы с Кириллом на свадьбе – молодые, сияющие, полные надежд. Я в белом платье, с фатой, которую он так нежно поправлял, пока фотограф суетился вокруг. Он тогда смотрел на меня так, будто я была его вселенной. Где тот Кирилл? Когда он исчез? Или это я исчезла, растворившись в роли жены и матери, забыв, кем была? Света, которая мечтала о дизайне интерьеров, которая ночи напролёт рисовала эскизы, вдохновляясь журналами и старыми зданиями. Света, которая смеялась до слёз над дурацкими шутками, которая танцевала с Кириллом под дождём, не заботясь о том, что подумают прохожие. Где она? И если она исчезла, то почему он не помог мне её найти? Почему вместо этого нашёл другую?
Я медленно поднялась, опираясь на спинку дивана. Ноги дрожали, но я заставила себя двигаться. Осколки кружки хрустели под ногами, и я вдруг подумала, что они – как моя жизнь. Разбита вдребезги, но, может, из этих кусков ещё можно что-то собрать? Или это всё – просто мусор, который нужно вымести и забыть?
Взяв веник, я начала собирать осколки, но руки дрожали, и я уронила совок. Осколки снова рассыпались, и я вдруг рассмеялась – горько, истерически. Вот она, моя жизнь: пытаюсь собрать, а всё рассыпается снова. Я опустилась на колени, собирая кусочки руками, и один из них впился в ладонь. Кровь выступила тут же, ярко-алая, и я смотрела на неё, как заворожённая. Боль была настоящей, осязаемой, в отличие от той, что раздирала меня изнутри. Эта боль была простой, понятной. Её можно было остановить, залепить пластырем. А что делать с той, другой?
Я сидела на полу, сжимая порезанную ладонь, и пыталась понять: кто я теперь? Не жена Кирилла – он ясно дал понять, что я больше не его «королева». Не та Света, которая мечтала и горела идеями. Мать Маши и Максима – да, но этого ли достаточно? Я вспомнила их лица утром, их радостные крики про блинчики, их веру в то, что папа – герой, который поведёт их в зоопарк. Как я скажу им, что папа больше не будет жить с нами? Как объясню, что их мир, такой же уютный и безопасный, как этот дом, тоже рухнул? Эта мысль была невыносимой, и я зажмурилась, словно это могло отгородить меня от реальности.
Но реальность не отпускала. Она была в запахе чужих духов, который всё ещё витал в воздухе после ухода Кирилла. В его сообщении «целую», отправленном после того, как он целовал другую. В его словах: «Я больше не люблю тебя». Реальность была жестокой, и я не могла от неё спрятаться. Но часть меня – та, что всё ещё цеплялась за надежду, – шептала: а вдруг это не конец? Вдруг он одумается? Вернётся? Скажет, что ошибся? Эта надежда была как яд – сладкая, но смертельная. Я знала, что верить в неё нельзя. Но как от неё отказаться?