— Мы не могли раньше встречаться? — настороженно спрашивает, не сводя с меня внимательных глаз. В голосе звучит что-то слишком знакомое. Мне кажется, что я этого человека когда-то знала, но забыла…
Но это чушь. Абсурд. Галлюцинации.
По спине пробегает холодок, и я гоню от себя навязчивое дежавю.
— Нет, Мирон Андреевич. Мы с вами не знакомы.
Он смотрит на меня слишком долго. И в этом взгляде сквозит что-то такое, от чего у меня под кожей начинает пульсировать страх.
Задаю Беркутову стандартные вопросы. Мы долго беседуем и я не нахожу никаких признаков психического расстройства. Пациент для меня становится загадкой. Потому что снова ловлю себя на ощущении: я словно знаю этого человека. Мы встречались, но разве что в прошлой жизни…
Когда сеанс заканчивается, остаюсь в кабинете одна. В груди щемящее чувство какой-то неясной тревоги. И воспоминание: в то утро от Кирилла пахло чужим женским парфюмом.
Смотрю в окно. Там начинается ливень.
А сердце упрямо молчит.
Оно скрывает от меня правду…
Такую, что может меня убить…
Глава 2
Иногда боль — это всё, что остаётся,
чтобы убедиться: ты ещё жив.
Дождь не прекращается ни на минуту, словно небо намеренно выжимает из себя всё до последней капли. В этом что-то пугающе правдивое — будто сама погода подтверждает: Милена, в твоей жизни всё рушится.
Сижу в кабинете, будто в капкане собственных мыслей. Слова Беркутова вонзались в сознание острыми иглами.
«Вы стояли в свете. Вы плакали».
Как он мог это знать? И главное — почему не могу выкинуть его слова из головы?
В шесть вечера стою у соседнего подъезда. Народ собирается неохотно, но муж очень просил меня сходить. В прошлый раз обсуждали его кандидатуру, Кирилл еле отмахнулся от предлагаемой должности. Он и так с утра до вечера на работе, а тут ещё это...
Наша не в меру ретивая соседка считает его честным и порядочным человеком, деятельным и пробивным.
Но меня тревожит другое: муж не позвонил, не написал. Ни одного дежурного сообщения, не одной банальной фразы вроде «как прошёл день».
Опять исчез с радаров. В очередной раз. И это исчезновение уже не кажется обычной рутиной. Способность вот так внезапно пропадать стала у Гурьева привычкой. И я не знаю, с чем это связано. Кирилл всегда прикрывается работой, какими-то срочными вызовами, внеплановыми дежурствами, заменами коллег. Но я чувствую, что он лукавит…
Муж всё чаще холоден. Всё меньше прикасается ко мне. Его рука, ещё недавно ложившаяся мне на талию с утренней нежностью, теперь скользит мимо, как будто боится прикасаться.
И в глазах Кирилла всё чаще пустота. Или не пустота, а что-то другое. Что-то, что принадлежит уже не мне…
Вспоминаю, как недавно обнаружила в его куртке женскую заколку. Маленькую. Металлическую. С запахом другого шампуня. Я тогда молча положила её в коробку с аптечкой. Словно спрятала чужую улику в своём доме.
Несколько раз слышала, как муж разговаривал по ночам. Шёпотом. В ванной.
Приглушённым голосом, иногда смеясь, с нежными интонациями, которых я давно уже не замечала.
Я не спрашиваю, потому что боюсь ответа. Или ещё страшнее — боюсь услышать ложь. Ведь я сразу пойму: врёт он или говорит правду.
Вечером после собрания готовлю курицу. На автомате натираю специями, запихиваю в духовку. Еда потеряла для меня вкус. Вино, оставшееся с прошлой недели, стоит в холодильнике, я даже не притрагиваюсь к нему. Зачем пить, если голова уже плывёт от неясных подозрений?
Кирилл возвращается поздно.
— Пациент тяжёлый, пришлось задержаться, — сообщает мимоходом, как будто заранее подготовился.
— У меня сегодня был на приёме Беркутов, — мой голос сухой, чуточку хриплый.
— И как он? Нёс какую-то чушь, когда в себя пришёл. Говорил, что ему срочно нужно поговорить с моей женой. Откуда-то знал, что ты психотерапевт в нашей клинике.
Кирилл избегает моего взгляда. Беспечность в голосе кажется выученной. Слишком ровно и спокойно рассуждает о странных вещах.
Открываю карты:
— Он сказал, что видел меня. Там. На границе между жизнью и смертью. И он знал, что я плакала. Что у меня случилась беда.
Кирилл замирает. Бутылка, которую достал из холодильника, в его руке дрожит. Но он тут же делает глоток.
— Милен, это... игры подсознания. Ты же специалист, понимаешь, что умирающие видят то, что хотят видеть.