Кирилл входит, будто в чужую квартиру. Осторожно, не торопясь. Ни одного взгляда в мою сторону. Проходит мимо в спальню, открывает шкаф, начинает складывать вещи. Без суеты, без лишних объяснений.
– И где ты теперь живёшь? – спрашиваю отстранённым тоном. Голос звучит неуверенно, как у чужой женщины.
Гурьев оборачивается. Глаза усталые, потемневшие, но без злости. В них видится только глухая отрешённость.
Когда мы стали чужими людьми? Почему я не заметила, как между нами выросла стена непонимания?
– Пока в гостинице. С понедельника переезжаю. Нашёл квартиру рядом с работой.
Киваю. Слова звучат буднично, словно он уезжает в очередную командировку на симпозиум или медицинский форум.
– Кирилл, я не понимаю… – поднимаюсь и подхожу ближе. – Объясни. Почему? Что случилось с нами?
Он на секунду замирает. Затем складывает в сумку несколько рубашек, аккуратно застёгивает молнию.
– Милен, что ты хочешь от меня услышать? С нами ничего не случилось. Просто… чувства ушли. Исчезли. Как будто выветрились, – устало разжёвывает мне истину.
Не могу поверить, что Гурьев так спокоен. Неужели ему всё равно?..
– Кир, это неправда. Так не бывает. Что-то ведь толкнуло тебя на измену… Или кто-то?
Муж закрывает глаза. Лоб перечёркивают две морщины. Вижу, что ему тяжело. По-настоящему.
Гурьев с усилием втягивает воздух, поднимает сумку и просит:
– Не надо, Милена. Я не хочу делать тебе ещё больнее.
– Поздно, – шепчу помертвевшими губами. – Ты уже сделал так больно, что я не могу дышать.
Он отводит взгляд.
– Ты не простишь меня, я знаю. Поэтому… подам на развод сам.
Надо же, он уже всё решил. Один или обсудил это со своей молодой любовницей?
– Возможно, я бы попыталась понять тебя и простить, но ты не говоришь мне правды. Ни капли.
Гурьев сжимает кулаки, но не дёргается. Плечи опускаются, как будто с него сползает броня. Он становится… просто уставшим человеком.
– Милена, я виноват. И ты имеешь право на всё: на гнев, на ненависть. На то, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Я это заслужил.
Хмурится, но взгляд не отводит.
Я всхлипываю. Отворачиваюсь к стене, потому что слёзы ближе, чем хотелось бы.
Голос дрожит, но не могу молчать. Обида требует выплеснуть гнев, сделать ему больно в ответ:
– Мы были семьёй, Кирилл… Я держалась за нас, даже когда ты отдалился.
Слышу, как он подходит. Осторожно. Останавливается в шаге от меня.
– Прости, – раздаётся совсем рядом.
Это всё, что он может мне сказать.
Так мало и так… банально. Его извинения не приносят мне и толики облегчения.
Через минуту хлопает дверь, и я снова остаюсь одна в этом пустом холодном доме.
Рядом нет никого, кто мог бы согреть меня хотя бы немного…
И в эту минуту приходит понимание: я и правда стою на грани.
Одно движение ветра – и сорвусь в пустоту. Шагну в небытие. Затеряюсь среди зеркальных отражений…
Глава 7.
Некоторые связи рождаются не в словах,
а в тишине между ними.
В этот день я заканчиваю работу позже обычного. Сеансы идут один за другим, словно люди вдруг почувствовали: моя собственная боль даёт им право говорить громче, больше, подробнее, потому что я неизбежно буду сопереживать. С кровоточащей раной в груди не могу привычно отгородиться, выстроить дистанцию.
И я окунаюсь в океан боли снова и снова, ныряю с головой, захлёбываясь чужими эмоциями и проблемами.
Выхожу из клиники, когда вечер опускается на город. Воздух свежий после дождя, влажный, пахнет умытыми листьями и какими-то приторно-сладкими цветами.
Так пахнет свобода? Одиночество? Боль?
Выскальзываю из проходной и натыкаюсь на Беркутова.
– Мирон Андреевич? – голос выдаёт удивление.
Мужчина поднимает голову от телефона и легко улыбается. Он в тёмной куртке с поднятым воротником, тени от фонаря ложатся на лицо, придавая чертам особую резкость.
По телу бегут мурашки, мне немного не по себе. Какой-то страх сковывает движения и заставляет остановиться.
Беркутом каким-то необъяснимым образом считывает моё состояние:
– Не бойтесь, Милена Юрьевна. Я просто хотел убедиться, что вы в порядке. И… если не возражаете, я вас провожу.
Господи, ну что ему от меня надо? Маньяк какой-то?!
– Это лишнее, Мирон Андреевич, я замужем, и провожатые мне не нужны, – отвечаю резче, чем планировала.
Сердце скачет в безумном танце. Не могу никак унять аритмию, дыхание сбивается, страх сжимает лапы на моём горле.