Выждав несколько дней, чтобы дать возможность Эви немного разобраться в себе, он пришёл к ней с очередным визитом, однако дверь ему никто не открыл. Встревоженный Павел спустился в холл и принялся расспрашивать консьержа, но тот сослался на запрет и предложил созвониться с администрацией. Выяснилось, что Эви расторгла долгосрочный договор аренды, несмотря на приличную неустойку, и переехала в более дешёвый район Праги, запретив раскрывать свои контакты.
Павел не помнил, как жил несколько последующих месяцев. Он продолжал заниматься рутинными делами, вёл консультации, поддерживал видимость общения с немногочисленными знакомыми, но душа его болела, и смысла не было ни в чём. Не было Эви — не было и смысла, это же так просто…
На исходе третьего месяца ему приснился сон — что само по себе уже являлось событием, ибо сны он видел крайне редко и никакого значения им не придавал. Но этот врезался в память до мельчайшей детали.
В середине неуютной комнаты с плохим верхним светом Эви стояла у мольберта и писала картину. Целиком поглощённая работой, она рисовала яростно, размашистыми мазками. На глазах у Павла рождалась абстракция из ярких цветовых пятен, где множество оттенков красного разбавляли редкие кляксы тёмно-синего и грязно-оранжевого цветов. И снова красный. И опять. Потом Эви остановилась, словно бы разом утратив интерес к происходящему, положила руку плашмя на палитру и провела ладонью по полотну, размазывая краску, — из угла в угол, подобием буквы «Х». Чёрные отпечатки её ладони прошли по всему холсту, как бы перечеркивая то, что рисовалось до этого. Сразу же после Эви толкнула мольберт от себя, он упал с грохотом, после чего медленно погас последний свет…
Ещё через день на адрес клиники пришла бандероль — с курьерской доставкой, без обратного адреса. Внутри пакета оказалась изрядно потрёпанная тетрадь в жёлто-синей обложке. С бешено колотящимся сердцем Павел открыл её на первой странице, прочёл ожидаемое «Дневник Эвики Н.» и объявил секретарше, что отменяет все встречи на сегодня.
Он читал весь день. Читал и осознавал, что именно сейчас, аккуратно перелистывая пожелтевшие от времени страницы, вглядываясь в летящий и местами небрежный почерк Эви, терпит величайшее поражение в своей жизни. Принять на веру то, что содержал дневник, было недопустимо — практик восставал. Но и отрицать веру Эвики в написанное не мог даже закоренелый внутренний циник.
Дневник обрывался на записи от 13 ноября 2016 года. Павел механически отметил про себя — «неделю назад» — и продолжил чтение.
«Сегодня мальчику исполнилось пятнадцать. Скоро я поеду в Риегровы сады и отмечу его день рождения как обычно — сидя на нашей с Тадеашем скамье. Может быть, мне повезёт и я смогу увидеть мальчишек, похожих на Кира. Буду смотреть и представлять, что один из них — мой сын.
Вечер. Была в садах. Никого не успела рассмотреть, сначала оказалась занята наша скамейка, потом начался нудный дождь, и люди быстро разошлись по домам. Я сидела одна, под зонтом, пока окончательно не продрогла. Когда уже собралась уходить, увидела в начале аллеи смутно знакомую фигуру. Решила подождать — и не прогадала. Пан Хронак собственной персоной, прошу любить и жаловать. Ничуть не изменился — всё такой же энергичный, немного похож на старого мудрого ворона. Подошёл и уселся рядом так непринуждённо, точно мы расстались не далее, как вчера.
Я сидела и ждала, пока он заговорит. Уверена, что он знает всё — и обо мне, и о Тадеаше, и о Зимаре. Только выпытывать у него бесполезно, это я давно поняла. Да. Бесполезно просить время о милости, правда же, пан Хронак?
Не спросила — подумала. Но он ответил:
— Ах, милая моя барышня, что может быть проще времени? Роман такой есть у Клиффорда Саймака, слыхали? Люблю, знаете ли, почитать иногда что-нибудь этакое… Кхм-м… — он кашлянул и лукаво усмехнулся.
Я не знала, что у него спрашивать. Живы ли Кир и Тад? Знаю, что живы. Я их чувствую до сих пор, особенно мальчика. Помочь их увидеть — нет на свете, ни на том, ни на этом такой силы. А если и есть, кто я этой силе — так, песчинка в песочных часах… Никто никому не…
— Нужен, нужен. Каждый кому-то нужен. Вы — Павлу, например. Только жаль, что времени здесь уже не осталось. Времени вообще нет, знаете, да? Меня эти теоретические физики когда-нибудь сведут с ума — они, между нами, очень убедительные ребята. — Пан Хронак дробно рассмеялся. — Но не о том, не о том… Времени в самом деле нет, моя дорогая пани. Зато есть возможность. Всегда есть возможность начать сначала. Ничего не бойтесь. Никогда ничего не бойтесь, делая шаг, — и Путь откроется…
Он прав. Я ничего не боюсь. Мальчик жив, с ним рядом есть кто-то, кто поддерживает и любит. Это самое главное.
Времени нет. Есть только возможность и право выбора.
Павел, я знаю, что ты читаешь это. Спасибо за то, что ты был в моей жизни. Без тебя последние четырнадцать лет были бы просто невыносимыми. Хочу, чтобы ты знал — я люблю тебя. Но женского тепла во мне не осталось, я при всём желании не смогла бы дать тебе счастье.
Прости.
Всё будет хорошо».
Павел, уже не находивший себе места в кабинете, выбрался в больничный сад и бродил среди понурых деревьев, пытаясь привести мысли в порядок. Он как-то сразу и безоговорочно принял мысль, что искать Эви бессмысленно — туда, где она сейчас, не дотянется ни одно сыскное бюро. На душе у него было горько и светло. Он запрокинул голову в пасмурное небо и сморгнул слёзы — и когда пелену серых туч прорвал острый солнечный луч, нисколько не удивился.
Разве с Эви могло быть иначе?
Часть III. Трита Сварга
Глава 1
Засунув сжатые кулаки в карманы куртки, Кир быстро шёл по захламлённому, плохо освещённому переулку. Его провожали тяжёлыми взглядами угрюмые звероподобные мужчины, которые с деланным безразличием подпирали обшарпанные стены хибар. Многие спали прямо на мостовой, подложив под себя рваное тряпьё, или, присев на корточки, медленно потягивали приторно пахнущий дым, клубящийся из выдолбленных шаров каменоплодки. Заправлен в них был отнюдь не лёгкий релаксант, судя по стеклянному блеску в глазах курильщиков. Оставалось только догадываться, откуда здесь, в трущобах, эти очевидно опасные люди добывают баснословно дорогую транс-траву. Впрочем, в данную минуту Кира это беспокоило менее всего. Воняло на этой улочке отчаянно: невообразимой смесью, состоящей из запахов гниющих объедков, давно не стиранной одежды, застарелого пота, болезней — самой безнадёжностью. Хотелось как можно быстрее миновать гиблое место, но он хорошо понимал, что бежать ни в коем случае нельзя — хищники, почуяв жертву, мгновенно набросятся всей сворой. Поэтому он шёл с прежней скоростью, старательно изображая деловую озабоченность. Нанонавигатор, активированный недавно, в самом сердце трущоб, периодически подавал сигналы в наушник. Карту Кир пока не выводил, опасаясь привлечь развёрнутой в воздухе голограммой дополнительное нездоровое внимание к своей персоне.