Прага.
Не помню числа, июнь 2000.
Тадеаш ушёл. Три дня назад… кажется… Я перестала фиксировать время. Много сплю. Потом лежу, смотрю в потолок. Он белый, пустой, на нём можно написать любую картину. А после обратно закрасить белым. Чис-то-та… Да, так лучше. Есть не хочется, мутит, но заставляю себя — малыш страдать не должен. Нареветься бы, а? Нету слёз, нету. Пусто на душе. Мысли тусклые, ничего не хочу делать. Сплю.
Прага.
29 июня 2000.
Целую неделю сидела дома безвылазно. Ем мало. Но Дали не страдает отсутствием аппетита, так что пришлось выбираться из скорлупы. Только выйдя на улицу и окунувшись в дневной ритм города, поняла, насколько близка к очередному депрессивному срыву. Это недопустимо. Я уже не одна. Маленький мой, прости. Обещаю, что всё будет хорошо.
Прага.
03 июля 2000.
Ввела строгий распорядок дня. Ложусь спать не позже 23, просыпаюсь в 8. Зарядка, завтрак, прогулка. Домашние дела. Обед. Новая картина. Новая картина. Новая картина. Вечерняя прогулка. Ужин. Сон. Никаких книг. Ни-ка-ких. Главное, не думать о нём. Держусь.
Прага.
7 июля 2000.
Тошнота до сих пор не прошла. Закончились волшебные пастилки пана Хронака. Что ж, хороший повод повидаться, решила я, и отправилась в аптеку. Однако не нашла не только пана Хронака, но и самой аптеки. Каково? Чертовщина какая-то. Пришлось перейти на мятные леденцы. Не особо помогают.
…Снился Тадеаш…
Прага.
8 июля 2000.
Сорвалась. Ревела всю ночь. Писала стихи. Дикая чушь. Порвала всё. К чёрту! Не могу без него! Но и забыть то, что он сделал, не могу!! Чувствую себя униженной. Мне больно. Горько. Как он мог таким быть? Но я же знаю его другим? Запуталась. Измучилась. Не знаю, что делать.
Прага.
10 июля 2000.
Вчера весь день думала. Старалась отстраниться от ситуации. Информацию о его иномирности и прочей чудесности намеренно исключила — если ещё и об этом думать, можно тронуться умом. Я должна понять, хочу/могу ли быть с ним после всего? Если бы это произошло с моей подругой, что бы я посоветовала?
Ох, ну и фигня! Такое не обсуждают с подругами. Разве что с лечащим психиатром…
Дело в том, что я не вижу в Тадеаше признаков мизогина. Хорошо чувствую, что он искренен. И восхищается мною. И ведёт его не только страсть. Он нежен со мной, невероятно нежен, он направлен исключительно на меня. Возникает вопрос: несмотря на среду и окружение, может ли он настолько отличаться от стандартов своего социума? И если да, то почему он не такой, как они? Или же… Возможно, что он не одинок? В любой авторитарной среде, подавляющей инакомыслие, находятся сопротивляющиеся. Всякая закрытая система несёт в себе как гарант своей стабильности — бесформенное большинство, так и зерно, из которого поднимается росток, пробивающий асфальт традиционных установок. Тадеаш много читал, он вырос на нашей, земной, в том числе и классической литературе — ведь элите доступно разнообразие. Это, конечно, могло повлиять. Однако он всё же пришёл сюда, чтобы получить то, что принадлежит мне. Взять. Использовать. Меня, выходит, использовать. Ох, как много сомнений, как мало я знаю о нём…
…Почему он не звонит?
Прага.
11 июля 2000.
Я идиотка. Весь день вчера терзалась по поводу молчания Тадеаша и только к ночи удосужилась проверить телефон. Он оказался выключен. Видимо, разрядился аккумулятор. Или я сама его отключила? Не помню. Кошмар. Пора брать себя в руки. Зарядила — и посыпались сообщения одно за другим. «Вам звонил абонент…» — его номер, конечно, — 59 раз. Голосовой ящик: «Эви, ответь. Прошу тебя. Не могу, истосковался. Вижу, что ты каждый день выходишь из дома. Надеюсь, вы с малышом в порядке. Люблю тебя. Нет без тебя радости ни в чём. Пожалуйста, поговори со мной».
Родной мой. Тревожится. Слушаю его голос — и теряю голову. Ужасно соскучилась.
Проверила почту. Точно, и письмо есть.
«Прости меня, Эви. Я всё понял. Стал на твоё место и многое увидел. Мне сейчас так стыдно, что я не могу смотреть в глаза даже посторонним женщинам — любая из них могла быть донором. Любую могли использовать. Или используют в будущем. Галма — это ведь не только Зимар. Галма — это то, что в голове почти каждого мужчины, ищущего женщину. Но у меня в голове сейчас только ты, Эви. Единственная. Настоящая, живая, любимая. Если не ты — никого не нужно. Не знаю, что ещё сказать. Мне сложно говорить, я привык делать. Что бы ты ни решила, позволь мне о тебе заботиться, пока я могу. А когда не смогу — всё равно что-нибудь придумаю. И смогу».