— О, нет, милая, — Лив улыбнулась добродушно. — Не переживай, это благословение богов.
Эйра улыбнулась , хоть и робко.
— Значит, я... я беременна?
— Именно так. Ну что ж, готовься к переменам. Но ты сильнее, чем думаешь.
С тех пор она стала внимательнее прислушиваться к себе и постепенно принимала эту новость, что внутри неё живёт новая жизнь. В то же время вокруг она ощущала чуждость и напряжение.
Однажды вечером, подслушивая разговор двух воинов у очага, она услышала их разговор, который всколыхнул в ней тревогу.
— Ты слышал про Торгейра? — спросил один из них, низко опуская голос.
— Да, ярл умер, — ответил другой. — Теперь Харальд всеми заправляет. Собаченыш ярла, да ещё и с ведьмой .
— Ведьма? — с сомнением переспросил первый. — Но они вроде разошлись, так говорят.
— Не знаю всех деталей, — пожал плечами второй. — Но говорят, опять они вместе, ведьминское отродье и ярл — неразлучны.
Эйра сжала кулаки, услышав эти слова. Неужели Харальд предал её. Может он никогда и не любил её. Если бы любил нашёл. Неужели он так быстро мог забыть? Даже если так я теперь не одна, она погладила свой ещё плоский живот.
В глубине души Эйра понимала, что её ждёт сложный путь.
Эйра избегала лишних разговоров, всё больше времени проводила в одиночестве. Мысли путались, и хотя дитя под её сердцем давало ей ощущение цели, боль в груди не утихала. Имя Харальда она не произносила вслух, но в мыслях оно звучало слишком часто.
Через несколько дней после подслушанного разговора её позвал к себе Эйвальд. Он сидел у широкого стола, склонившись над старыми свитками и деревянной картой побережья. Когда она вошла, он сразу поднял голову.
— Садись, — сказал он мягко. — Нам нужно поговорить.
Эйра послушно опустилась на лавку, напротив него. Сердце билось часто.
— Я узнал, что ты ждёшь ребёнка, — произнёс он без обиняков. — Почему ты не сказала?
Она на мгновение замерла, потом отвела взгляд и едва слышно ответила:
— Не знала, как сказать. И не была уверена, стоит ли...
Эйвальд вздохнул, опершись руками о стол. В его взгляде не было ни гнева, ни осуждения — только усталость и тень задумчивости.
— Кто отец? — спросил он спустя паузу.
Эйра сжала пальцы на коленях, затем покачала головой:
— Не важно.
— Мне важно, — отрезал он. — Это не просто ребёнок женщины, найденной у моря. Это дитя рода Эйвальда.
Она вскинула на него глаза. Он смотрел на неё серьёзно, но не враждебно.
— Твою мать, Фриду, я любил и уважал, — продолжал он. — А ты — её кровь. И пусть ты ещё не готова принять это, но ты — моя семья. Я старею, Эйра, у меня нет детей. И если судьба привела тебя ко мне, я не откажусь от тебя и твоего дитя.
Он сделал паузу, затем заговорил тише:
— Чтобы узаконить твоё положение и дать ребёнку имя, я предлагаю брак. Одного факта, что ты и так кровь Эйвальда будет не достаточно, чтобы никто не посягнул на наши земли. - он замолчал на мгновение, а потом добавил - Нет ты не думай, что это уловка. это ради твоей защиты и защиты наследника. Ради будущего.
Эйра замерла, не зная, как реагировать. Сердце вдруг глухо забилось. Брак — пусть и формальный — звучал как нечто чуждое, пугающее. Она не могла ответить сразу.
— Мне нужно подумать, — прошептала она.
— Конечно, — кивнул он. — Но не откладывай. Времени у нас не так много. Война может снова прийти на эти берега.
Глава 20. Смирение
После смерти отца, Харальд принял на себя ярмо ярла. Он больше не был просто воином, сыном вождя, мужчиной, мечущимся между долгом и сердцем. Теперь каждый его шаг оборачивался эхом в судьбах людей, каждый приказ мог стать последним для кого-то. Он принял власть, как холодный меч — не ради славы, а потому что не было иного выхода.
Сначала он ждал. Искал. Посылал разведчиков, допросил каждого пса, связанного с работорговлей. Но с каждым днём надежда угасала. Прошло больше трёх месяцев. Работорговцы, по слухам, попали в засаду. Все головы — на кольях. Никто не выжил. Женщин среди тел не нашли, но и свидетельств, что Эйра спаслась, не было.
«Может, она бросилась в море. Или её продали далеко за пределы северных земель», — шептали у него за спиной.
Харальд молчал. Он не верил в смерть, не до конца. Но боль была как чума, и она делала его жестче. Он сражался чаще, чем прежде, спал меньше. Сердце не находило покоя.
В сражениях он больше не жалел врагов. Его ярость стала легендой. Даже Торгейр, старый соратник его отца, однажды прошептал:
— Ты дерёшься, будто пытаешься убить не врага, а себя, Харальд.
Он ничего не ответил. В нём поселилась пустота, которую не заливали ни победы, ни вино, ни женская ласка.