Мицуки откинул голову на кровать, уставился в потолок:
— Я... думал, что родитель сумел бы клонировать его, у меня остался кунай с засохшей кровью, на прошлом спарринге я поцарапал его. Не почистил оружие вовремя, а потом… В общем, я думал, думал и сам себя почувствовал сволочью. Ведь так мы его предаём, да? Порочим его память?
— Да, — выдохнула Сарада. — Нет других Мицуки. И не будет других Боруто.
— А ещё родитель предлагал стереть мне память. Но я… не хочу забывать его. Пусть мне и будет больно.
И снова замолчали. Небо за окном медленно светлело, лучи просачивались сквозь жалюзи. Со шторами в комнате стало бы уютнее. Сарада могла бы принести свои, зелёные. Однажды вечером, когда лишь свет фонарей и вывесок озарял ночь, Боруто стоял на карнизе за её окном, за плотно задёрнутыми шторами, и говорил, что не пойдёт на миссию, нарушит все правила, но спасёт похищенного сына даймё. Он давал присягу как шиноби выполнять приказы, но он же дал слово защищать того мальчишку. И как тут выбрать что-то одно и не предать другое?
А она замерла в комнате по другую сторону окна, в тёплом свете ламп, так близко от него и так далеко, и хотела уже одернуть тяжёлый зелёный шёлк, выйти в душную ночь и поддержать друга, но так и не решилась. Он всегда шёл против течения, а они в итоге шли за ним.
— Ты опять дверь не запираешь? — спросила вдруг Сарада.
— Разве? — Мицуки пожал плечами. — А надо? Какая разница?
— Говоришь, как герой сериала. Знаешь, такие крутые, отрешённые, не от мира сего. Ничего не боятся. Ни к чему не привязаны. Дома у них так же пусто… — сообразила, что описывает не Кагемасу из одноимённой эпопеи, и не Дзюри из «Шиноби: любовь и смерть», а самого Мицуки. И он, конечно, догадался. Получилось так… смешно?..
Они уставились друг на друга и впервые улыбнулись.
— Пожалуй, там я и подсмотрел эту привычку, — признал он. — Принял, как руководство к действию. Хотя домовладелец, вручая мне ключи, дал однозначный алгоритм запирать дверь.
— У тебя же телевизора нет, откуда сериалы?
— Чо-Чо показывала на планшете. Ещё в Академии, во время уроков. Слушали в наушниках. Повторяла ещё, что ему такого не понять.
— Чо-Чо лишь бы обратить кого-нибудь в свою веру, — подхватила, перебивая, Сарада. И снова слабо улыбнулась. Так и сидели рядышком на полу, понимая, что хотя бы они друг у друга остались, а ещё общие воспоминания, которые они обязательно сберегут. Пока они помнят Боруто, он будет незримо с ними, в их разговорах, в их мыслях. А помнить они будут всегда.
— Мицуки…
— Да?
— Боруто, он… Он как бы учил тебя жить, да? Я не сразу поняла эту заморочку с солнцем, но он указывал тебе путь своим примером, как… как солнце, — Сарада подумала, что Мицуки наверное тяжелее многих переживал утрату, он потерял ориентир, опору. Он ведь совсем не умел жить и наслаждаться жизнью, только существовал, функционировал. Как ему вообще сообщили эту новость? Кто? Как он маялся здесь один, почему она об этом не задумывалась? Жалела только себя. — Прости, из меня солнце вообще никакое. Я так… чёрная ночь.
— В чёрной ночи особенно ярко светят звёзды, — мягко произнёс Мицуки. — По звёздам тоже удобно искать дорогу.
Она фыркнула:
— Только не зови меня «звезда моя».
— Я подумаю.
Она хотела щёлкнуть его по лбу, но одёрнула руку. Вспомнила мамины и папины повадки, что бы они ни значили. И поняла, что ей стало легче. И Мицуки, похоже, тоже. Она должна его поддержать, Боруто бы одобрил. Взять себя в руки, встряхнуться, вытащить друга из депрессии, в заботах о других спасаясь самой. А потом они непременно продолжат двигаться дальше, вперёд и выше, навстречу восходящему солнцу.
Но сперва она потолкует со старостой. Обязательно.