Все его спутники стояли в ряд, на лицах улыбки, кто-то даже приветственно машет собравшимся. Ратко тоже поддался порыву и, заприметив в толпе отца с матушкой, помахал им рукой.
Но тут неожиданно за спиной грянули барабаны, а вперёд выступила Сияна в своём шаманском наряде из шкур зверей и многочисленных ожерелий из костей. Её тело двигалась совершенно невообразимым образом в такт барабанному бою — руки, ноги… всё создавало завораживающий рисунок, паутину танца. Ратко смотрел, не отрываясь, какое-то время, а потом зажмурился, опасаясь, что нечеловеческий танец вытянет душу, обрекая тело на незавидную долю костомахи. Но ему всё же пришлось открыть глаза, когда дуновения воздуха, наполненные дурманящим ароматом трав, обдали лицо. Шаман рода плясала возле него, словно прогоняя назойливый гнус от парня. Ратко вновь залюбовался женой вождя, её загадочными движениями, поддаваясь таинству танца. И снова ему померещилось, что душа так и стремитсябросить тело, а там вырваться на свободу ли, отдаться ли в неволю родовой пророчице.
Тем временем шаман уже переплыл в своём танце к следующему посвящаемому, и Ратко смог усилием воли отвлечься от завораживающего действа. В это время на помост двое молодцов в масках рогатой рыси поднимали пышущую жаром жаровню. А за ними поднимался кузнец Акамир в рысьей шкуре, которого боялись все мальчуганы селения, и две престарелые знахарки. Как только жаровня была установлена, кузнец стал возиться над ней со своим инструментом. Поднимавшие её молодчики и знахарки подошли к вождю.
— А теперь, молодые, — начал под барабанный гул Новик, когда шаман закончил свой ритуальный танец, — долой ваши детские рубахи!
Молодежь по команде резво сорвала рубахи и швырнула под ноги.
— Сегодня вы начинаете путь настоящих мужчин! И вот первое испытание для вас! Все вы будете отмечены родовым знаком.
Ратко тут же улыбнулся, понимая, что его грудь украсит такой же знак, как у отца, след рысьей лапы, и он сможет на всех правах считать себя настоящим охотником и не стесняться оголять торс перед понравившейся девахой, не ждать ехидных обвинений о недозрелости.
Первого парня двое молодцов подвели к кузнецу и поставили на колени, держа его за руки. По шраму, что проходил по всей спине, Ратко признал в нем Военега. Кузнец вытащил из жаровни раскалённое до красна клеймо и с силой приложил к груди юноши. Крик боли заглушил барабанный бой, а в нос ударил запах палёногомяса.
— Хей! — заорали взрослые мужчины, а женщины затянули печальную песню о погибшем раньше срока мальчике.
Следующим был Рознег. Он также не смог сдержать крика боли, но, как и брат, смог сам встать на ноги и вернуться в общий ряд.
И вновь над площадью пронеслось «Хей!».
Потом настал черед Гойника. При виде красного клейма парень издал трусливый визг и обмяк, повиснув на руках помощников кузнеца. Это был позор.
— Ганьба! Ганьба! Ганьба! — ревели мужики у помоста.
Новик подал знак, и кузнец поставил клеймо, но не на грудь, а на щеке мальчишки. Новый крик боли перешёл в рыдания. Молодцы, не выпуская из рук, тут же выволокли его за ограду селения, а барабанный гром и крики «Ганьба!» заглушили плач отвергнутого роднёй.
Дождавшись своей очереди, Ратко смело шагнул вперёд, сам, без посторонних подсказок встал на колени перед кузнецом и жестом указал, что не стоит держать.
— Дурень, пусть лучше держат. Коль дёрнешься — больнее будет, — сквозь зубы процедил Акамир, на что юноша лишь покачал головой: — Пеняй на себя.
Невыносимая боль пронзила грудь, в глазах помутнело, от запаха горелой плоти потроха желали вырваться наружу, но он смог сдержать крик, лишь стон услышал кузнец и никто более.
— Хей! Хей! Хей!
Ратко смог подняться с колен лишь с помощью кузнеца, но был чрезвычайно горд собой, горд, что смог сдержаться и утереть нос извечным друзьям-соперникам близнецам. Те лишь одобрительно похлопали по плечу, когда он проходил мимо, возвращаясь на свое место. Тут же подбежали знахарки. От мази, наложенной старушечьими руками, разило еще противней, чем от палёной плоти, она щипала, но несла спасительный холодок и усмиряла боль.
Когда же кузнец закончил клеймить молодёжь, толпа расступилась, освобождая место. Вокруг помоста тут же расставили столы и скамьи. Новик провел молодых, число которых сократилось до семи, к главному столу, и усадил рядом с собой. Взрослые мужчины также расселись за столами с весёлыми лицами. Женщины же со скорбными лицами прислуживали за столом, разнося яства и напитки.