— Адам, не надо, это нечестно!
Он погладил другую, без синяка, щеку Хельвен.
— Или я значу для тебя больше, чем жеребец для кобылы? — настойчиво продолжил он, видя, как на ее лице проступает отчаяние, а она изо всех сил старается этого не показывать.
— Да, да, и ты это знаешь, — выкрикнула Хельвен сердито.
— Знаю?
Хельвен нетерпеливо фыркнула и подняла руку, чтобы отвести от своего лица ладонь Адама.
— Когда осенью в Равенстоу я увидела тебя, мне захотелось быть с тобой, — сказала она низким проникновенным голосом. — Но мне казалось, что ты все еще тот хорошо знакомый мне мальчик, мой приемный брат. В глубине души я понимала, что ты стал мужчиной, и запуталась в двух столь несхожих мнениях. Я и сейчас не знаю, что делать, но теперь нет времени для выбора. Я попала в западню. — Хельвен повернула руку Адама так, что его рука оказалась в ее руке ладонью кверху. Ее пальчики ощутили неожиданно твердую и жесткую кожу от работы с мечом.
— А я всю жизнь провел в западне, — прошептал он, — и время еще есть. После сегодняшнего дня все только начнется. — Их пальцы переплелись, Адам привлек Хельвен к себе. Всего один миг она противилась, но тут же тело расслабилось и приникло к нему. Пробудившееся желание начало вытеснять благоразумие, растапливать сдержанность, как пламя свечи, сжигающее фитиль, превращает воск в текучие слезы.
В дверях громко кашлянул Суэйн, незамедлительно пришедший после того, как Остин рассказал ему о появлении Хельвен.
— Мой господин, я принес точильный камень, а еще вам надо обязательно размяться перед боем. — Он окинул Хельвен каменно-непроницаемым взором и учтиво склонил косматую голову.
Адам вздохнул, возвращаясь к суровой действительности. Разгоревшееся в сердце пламя стало утихать, превращаясь в мерцающие угли, но глаза не отрывались от лица Хельвен, словно пытаясь навсегда запечатлеть любимые черты. Наконец он сделал глубокий вздох и решительно отстранился.
— Молись за меня, — Адам печально улыбнулся. — Если все получится, мы скоро снова будем вместе. Если же нет, — он пожал плечами, — по крайней мере у нас была возможность попрощаться друг с другом. Я очень рад, что ты пришла.
— Да хранит тебя Всевышний, — с трудом прошептала Хельвен и, поскорее набросив капюшон накидки, бросилась вон из комнаты, боясь разрыдаться.
Хью де Мортимер смотрел на своего единственного сына. Высокий и широкоплечий, тот должен был наклониться, чтобы попасть на огороженную забором арену во дворе замка. Отец сердито стиснул в кулаки пальцы, покрытые шрамами давних сражений.
— Он невиновен, — объявил он скрипучим голосом, напоминавшим трение лезвия меча о сухой точильный камень.
Гийон притопывал ногами, стараясь согреться, и также смотрел на арену и двух молодых людей, вышедших на единоборство. Адам беспрестанно двигался, стараясь не дать мышцам застыть на промозглом холоде, покрывшем все вокруг блестящей коркой льда.
— Боюсь, мой приемный сын не разделяет твоей убежденности. Мне неприятно об этом говорить, Хью, но я думаю так же, как он. — Граф повернул голову к старику, стоявшему рядом на небольшом возвышении.
— Значит, для тебя слово валлийского варвара, презренного отродья гнусных предателей, кажется более правдивым даже перед честным словом моего родного сына?
— Не хочется ссориться с тобой, Хью, — ровным голосом промолвил граф, — нам обоим сейчас тяжело.
— Если бы желания могли обращаться в коней, тогда и нищие стали бы всадниками, а шлюхам вернулась бы девственность! — желчно проскрипел старший де Мортимер, разозленный до крайности. — Если бы ты знал, какое большое значение придавал Варэн твоей распутной дочке!
— Я знаю, какое значение он придавал собственному тщеславию, — вспыхнул Гийон, желая защитить честь Хельвен. — Моя дочь не распутница. Выбирай выражения, если хочешь говорить со мной.
— Выбирать выражения? Кровью Христовой клянусь, как только я представлю себе…
— Успокойтесь, господа, — сказал король, ловко вклиниваясь между спорящими. — Достаточно нам одной неприятности, когда вынуждены драться двое молодых людей. Ни к чему двум моим старейшим вассалам затевать по этому поводу открытую перебранку.
Гийон проглотил свой гнев и поклонился Генриху.
— Я вовсе не хотел причинять обиду или вести себя неподобающим образом, — заявил он и протянул открытую ладонь Хью де Мортимеру. Тот совершенно проигнорировал примирительный жест и ограничился тем, что отвесил в сторону короля чопорный поклон.