— Благодарен! — задохнулся от возмущения Адам. — О какой благодарности можно говорить, когда я чувствую себя, как прокаженный, принимающий подачки из рук сердобольной покровительницы! — На щеках проступили яркие лихорадочные пятна.
Хельвен стиснула пальцами деревянные края ванны — хорошо, что горло лежащего в постели мужчины оказалось вне досягаемости.
— Значит, нужно было наплевать на твои ранения? — прошипела она. — Подыгрывать твоей глупости и делать вид, что никаких ран нет? Адам, мне больно и тошно смотреть, до чего ты себя доводишь!
Внезапно весь гнев Адама разом куда-то улетучился. Он рухнул на подушки, чувствуя невыносимую боль в области лба. Пришлось крепко зажмурить глаза.
— Наверно, это так и есть. Просто я не могу остановиться, — утомленно признал он.
Хельвен закончила мыться, вышла из ванны и вытерлась льняными полотенцами. Потом накинула ночную рубашку и, завязывая ее у горла, промолвила столь же усталым голосом:
— Лучше бы ты согласился на одну из тех девиц, которых тебе подобрал Генрих. Со мной у тебя счастья не будет.
Адам отреагировал на эти слова движением бровей, но потом все же произнес:
— Мне придется жить, опасаясь этого. Ты закончила? Не стой там и не мерзни попусту, а забирайся-ка лучше в постель. — Он подвинулся, освобождая место.
Хельвен помедлила, не в силах разгадать его настроение. Тело Адама было напряжено, интонация голоса неестественная.
— Пожалуйста. — Он открыл глаза.
— О Адам! — Выражение в его глазах разом смело всякие сомнения, и Хельвен оказалась в постели рядом с ним, не успев даже опомниться. От волнения в горле встал комок. Хельвен склонилась над мужем и поцеловала его в губы. Сначала она хотела, чтобы поцелуй стал примиряющим жестом, знаком искреннего раскаяния за резкие слова, сказанные в запальчивости. Однако Адам крепко обхватил ее за талию, притянул к себе, поцелуй становился все крепче и глубже. Адам оторвался от ее губ только лишь для того, чтобы поцеловать нежную шею Хельвен, а затем, сдвигая ткань ночной рубашки, переместился еще ниже, к выпуклостям грудей.
От неожиданного натиска у Хельвен перехватило дыхание, она не могла представить, что усталость и слабость от ран оставили в муже столько неистовой любовной силы. Хельвен пыталась противостоять, но это привело только к тому, что вскоре она полностью оказалась под Адамом, а его колено уже проникло между ног. Учащенное дыхание Хельвен сменилось вскриком, когда Адам вошел в нее. В этот момент она еще не была готова, и энергичное вторжение причиняло заметную боль и неудобство. Хельвен закрыла глаза и перестала сопротивляться, превратившись в мягкую лужайку морских водорослей, послушную накатывающимся волнам. Чувственный инстинкт постепенно сделал свое дело, тело внутри стало подобающе влажным, боль отошла в сторону, а в голове немного прояснилось, снова стали возникать мысли. Хельвен осознанно изогнулась всем телом, стараясь подладиться под ритм движений Адама, и обхватила руками его поджарые бока. Адам хрипло и прерывисто дышал, и Хельвен стала постепенно ускорять собственные движения, помогая ему. Но и сама успела несколько мгновений покружиться в сладостном круговороте и ощутить до боли обжигающее удовольствие по всему пути его движений. Но времени для развития приятного ощущения ей не было отпущено, и до полной кульминации дело не дошло, так как Адам вскрикнул, крепко стиснул ее в объятиях, его тело стало сотрясаться в неистовых волнах оргазма. Хельвен слушала горячее дыхание рядом со своим ухом, чувствовала уколы щетины на своем горле и частые движения грудной клетки, моментами сдавливающие ее так, что она не могла вздохнуть.
— Адам, ты меня сейчас просто раздавишь.
Он даже не пошевельнулся, и Хельвен пришлось сильно упереться в его широкие плечи, пытаясь немного высвободиться.
Мало-помалу, сквозь оцепенение улетевшего в райские кущи тела и возвращающиеся уколы и толчки боли Адам почувствовал, что Хельвен пытается переменить положение, собрал остатки сил и отодвинулся. Он повернулся на спину и со стоном закрыл глаза согнутой в локте рукой, в эту минуту не желая видеть Хельвен даже краем глаза. Нахлынули жуткие видения собственного отца, и никакие здравые мысли долго не могли пробиться в оцепеневший разум. Одно Адам понимал совершенно ясно: он только что совершил акт насилия над собственной женой. Или почти насилия, разница невелика. Особенно пугала полная потеря самоконтроля. Выходит, он может сорваться и натворить неизвестно что. И эта неизвестность, таящаяся в самом себе, делала положение почти безысходным.