— Я бы и сам рад разобраться в этом.
У меня звонит телефон, уже знакомый номер с французским префиксом.
— Привет!
— Здравствуй. Я получила твое сообщение. Что ты нашел?
— Ничего, — отвечаю я вслух, глядя в лицо Карлоса. — Это была ложная тревога. Все впустую.
— Вот как? Ну что ж, наверное, это к лучшему. А вдруг то, что Илай спрятал, подвергло бы тебя еще большей опасности. Я и так спать не могу, Серж, мне так страшно.
— Ну да.
— Ты скоро приедешь?
— Да. Скоро.
Когда она вешает трубку, Карлос глубоко вздыхает и хлопает меня по плечу. Он явно хочет сказать мне что-то, возможно, дать какой-то совет, но вместо этого обходится простым вопросом:
— Кофе будешь?
— С каких пор такая щедрость?
— Завтрак входит в стоимость номера. Але, Серж, ты в порядке?
Он щелкает пальцами у меня перед носом.
— Я просто не спал почти сорок часов. Ну и обезболивающие тоже не помогают ясности рассудка.
— Ну, класс. Серж, так нельзя, ты понимаешь? Пора успокоиться. Конференция окончена, Саша и Миша уехали, Олли мертв. Тебе ничего не угрожает.
Я бросаю на него долгий взгляд, в надежде, что мне не придется произносить вслух то, что было и так очевидно.
— Ах, черт возьми, — он хлопает себя по лбу, — девушка. Ты волнуешься за свою девушку и за то, что эти упыри могут сделать с ней, узнай они, что она как-то причастна ко всей этой истории. Только погоди минутку, Серж, они ведь уже знают об этом! Помнишь, за ней гнались?
— Это не то, тогда они просто предупреждали ее, что нельзя задавать лишних вопросов.
— А она задавала?
— Нет.
— Ну да, она только ударила парня по голове? Сколько раз? Десять? Милая безобидная девушка, таких приводят домой знакомиться с мамой. Серж, ты в своем уме?
— Пошел ты.
— Я на твоей стороне.
— Ты на своей стороне. Мне пора уезжать.
— Опять дежавю. Сейчас? Но ты совсем не спал.
— Высплюсь в пути. Я должен ехать, правда.
— Все-таки ты придурок, Серджио. Куда ты теперь едешь?
— В Брюссель.
Я ухожу. Внизу, на еще толком не проснувшейся каррер Хоакин Коста, я оборачиваюсь и в последний раз окидываю взглядом дом номер двадцать семь.
Такой обычный, ничем не примечательный. Овощная лавка и аптека на первом этаже, распускающиеся в висячих горшках цветы и разноцветные флажки носков, развешанных на маленьких балкончиках. Если бы я не знал, ни за что не поверил бы, что в этом доме однажды жил серийный убийца.
На самом деле в Брюссель я не еду. Прошлой ночью я нашел попутку до Парижа. На этот раз я постарался выбрать такую, где точно не встречу никого, кто мог бы стать моим другом. Не думаю, что смогу справиться с новыми социальными контактами в ближайшее время. В последнее время я начал отчетливо ощущать, что израсходовал количество валентностей, отведенное на тех, кого я готов был впустить в свою жизнь.
Водителем оказывается мужчина неопределенного возраста, испанец, который даже если и хотел завязать со мной беседу, не мог сделать этого просто в силу языкового барьера. Вместо этого мы слушаем разговоры о футболе по субботнему радио, то и дело он с досадой хлопает ладонью по рулю или шепчет проклятия. Где-то возле Тулузы мы останавливаемся на автобусной остановке и подбираем второго попутчика, молодого парня в наушниках, который явно возвращается домой после рейва и не настроен говорить или снимать темные очки. В какой-то момент я засыпаю с телефоном в руке и открываю глаза только много часов спустя, когда за окном глухая ночь, а мое плечо с раздражением трясет водитель-испанец.
— Salido, el terminal, — ворчит он, его дыхание кислое от растворимого кофе и голода.
Я расплачиваюсь с ним и выхожу на залитую желтым сиянием фонарей улицу. Накрапывает дождь. Вдоль по знакомой улице, лавируя между зияющих в асфальте луж и раскиданных ветром мусорных пакетов. Бездомная китаянка спит на том же месте, прямо на ступеньках, только спальный мешок у нее новый, розовый, под цвет курточки ее маленького пса. Я аккуратно переступаю через нее, стараясь не задеть.
Клерк узнает меня сразу, как только я кладу на стойку пару купюр. Он протягивает мне ключ, и, крепко зажав его в ладони, я шагаю к лифту. Дребезжа и кашляя, он дотягивает меня до последнего этажа. Двери открываются с тихим скрипом, я ступаю в сумрачный коридор и сворачиваю направо, остановившись у двери с покосившимся номером пятьсот пять над маленьким глазком. Я не хочу использовать ключ, вместо этого негромко стучу. Никто не отвечает.
Я прижимаюсь лицом к двери, глазок мигает перламутровым сиянием ночного телеэфира, внутри все тихо. Разжав ладонь с ключом, я прикладываю его к замку. Раздается щелчок. Дверь тяжело ползет внутрь.