– Не убил тебя лишь потому, что ты должна принести пользу своему народу!
– Так я же за этим и вернулась, Моран Могучий! – раздался приглушенный голос за спиной гиганта.
– Ты вернулась! Ха-ха, хаха-ха-аха, – его смех, точно ужимистые прыжки грузных гиппопотамов, забились волнами по пещере.
Аврора крадучись пошла вперед, огибая гиганта с дальнего края площадки. С боку он выглядел не менее впечатляющим, чем со спины: на коротких рукавах ходуном ходили мышцы, с предплечий щетиной свешивались костные шипы хвостовых плавников глубинных рыб, кисти рук увенчаны наростами, пальцы скрюченные, но не дряблые, шея как у быка, голова под стать туловищу, волосы кусками прядей разлетались от каждого движения, густая щетина от ушей переходила в волчью бороду – жесткую, острую, темную; лицо оказалось измождено морщинами от подбородка до лба, возле глаз набухли желваки – да и нос, и толстые губы, и замирающие, как у рептилии, глаза – все было покрыто какой-то старческой корой, но при этом бурлило скрытой силой, точно жгучая лава бродила под давно застывшим жерлом спящего вулкана. Если не видеть формы и борьбы мышц, то на вид этому исполину римлянка дала бы не меньше ста лет.
– Тебя вернули! Вот верней сказать, – продолжал орать громогласный старик. – Или ты думаешь, что стала изгнанницей своего рода случайно? Что своим поискам свободы и верхнего мира ты обязана одной лишь своей воле? Что ты случайно нашла выход?
– Нет! – твердо возразила та, которую старик словами хотел будто придавить, уничтожить. – Во тьме мертвых камней, в беспросветных ночах наказаний мне многое открылось из того, что неведомо было моему роду. И моей маме…
Авроре показалось, что девушка смахнула слезу с лица, и тут римлянка явно убедилась, что это – никто иная, как Лаура, видимая, реальная. Но какая-то другая! Сердце забилось сильнее. "Не пугайся, это случилось месяц назад, – прозвучал голос Лауры настоящей. – Теперь это прошлое, и ты мне должна помочь найти решение к загадке! Смотри и слушай внимательно!" Странно звучал один и тот же голос почти в одночасье с двух разных мест – голова шла кругом. И этот пещерный смрад, и эта капель со сводов. А Лаура, которая стояла рядом с гигантом продолжала:
– Ты – шаман нашего племени, Моран почитаемый, Моран всемогущий, ты знаешь мою маму, знал моего деда! Я помню его восхищенные рассказы о тебе! Кому как не тебе возликовать, что я открыла путь к свободе всего нашего народа! Ведь долгие столетия мы прозябали в мраке пещер, под землей, без света! А там… О, там столько света! Днем он там повсюду, он заливает весь горизонт от края до края! Он в парящих облаках, он в далеком море, он в колышущемся поле, в густых чащах и открытых дорогах! Он – в человеческих глазах! Он…
Она не смогла договорить, как получила звучную пощечину. От неожиданности девушка рухнула, а гигант стоял над ней, сжимая и разжимая пальцы.
– Ты ничего не знаешь о силах, действующих в этом мире! Но ты еще узнаешь! Ты думаешь, мы – такие же, как и те, что наверху? Что мы так же рождаемся, так же живем, так же едим, спим? Сколько ты там пробыла наверху? – рявкнул он.
– Не больше дня, – всхлипнула девушка, сжимая ладошкой опухшую щеку.
– Не больше дня… – задумчиво повторил шаман. – Все равно удивительно, как ты выжила. Видно, ты, в самом деле, необычная жительница нашего рода! Говоришь, тебя твой род записал в "очумленные"?
– Да, это случилось месяца три-четыре назад, – вспоминала Лаура, – когда племя застало меня за тем, что ночью я выбралась из пещеры, дождалась, пока наш караульный задвинет массивный камень у входа…
– И полезла по вертикальному стометровому лазу, который никто за столетия не одолевал, и выбралась на самый верх колодца?
– Долгие месяцы ушли у меня на это. Я и палец ломала, и до крови стирала костяшки, – уверенно ответила смелая девушка, смотря прямо в глаза тому, от одного взгляда которого другие падали ниц. – И если это будет стоить мне жизни, я готова: я увидела нечто такое, что другие здесь и за целые десятки лет однообразия и скуки никогда и не увидят, и не помыслят о существовании таких чудес!
– Твою мать я знаю. А кто твой отец, девочка? – шаман смягчился в голосе. Даже руки опустились на пояс и замерли в позе того, кто привык распоряжаться жизнью и смертью других людей.