Девушки расположились на завтрак, устроившись возле одинокого оливкового дерева. Аврора достала из сумки грецкие орехи, финики, обжаренные в меду, десяток сваренных яиц, каперсы, сыр, салаты, огурцы и запеченную корюшку.
— Ну вот, — удовлетворенно отметила она, — теперь твой хлеб пригодится, потому как мой ушел весь Стацию. Но он был как раз не свежий уже, да, Стаций?
Конь довольно фыркнул.
— А вот тебе остатки вчерашнего пиршества, — и девушка выложила из сумки морковь, капусту и десяток небольших яблок. — Подкрепляйся хорошенько, до ближайшей таверны, боюсь, доберемся не так быстро, как хотелось.
— А где мы? — уминая яйца, спросила Лаура.
— Мы в гостях в долине реки По, в Паданской низменности. Песок и гальку мы оставили правее, ближе к морю, а теперь, кажется, погрузимся в глину ниже уровня моря!
— Но не ниже уровня пещерного пола! — огурец в руках юной особы радостно треснул.
— Мне бы твой оптимизм! Откуда ты его только берешь? Без книг и бесед с молодыми людьми, без терм и масел, без духов и мягкой постели — чему тут можно радоваться? Квинт, — тут по лицу Авроры пробежала восторженность и обида в одночасье: она улыбнулась и тут же прикусила верхнюю губу до крови, — вынудил меня, в конце концов, к этому путешествию! Даже и не знаю: благодарить его или проклинать?
— Квинт?
— Мой возлюбленный. Бывший, добавлю теперь. Один из когорты многих. Но тот, кто смог взять штурмом крепость моего сердца. После него я потеряла покой и обрела чувства, которые прежде не испытывала. Это была и боль, и радость! И все вместе! Ты любила кого-нибудь? — римлянка вперилась в девушку.
— Любила? — повторила задумчиво Лаура. — Конечно. Маму свою. Благодаря ей одной я выжила. Благодаря ей я выбралась наружу!
— Это не то. Любовь к матери у нас в крови. Но в этих чувствах приятная нега и крепость, мягкость и нежность. В них нет томления, нет муки, нет пронзительности открытия, полета. Даже не знаю, как тебе и объяснить! Читала одну такую загадку когда-то. Может, если разгадаешь ее — поймешь, что же это за чувство такое!
— О, давай! Первую загадку задал мне шаман! Теперь будет вторая. Но чем больше — тем лучше! Это точно гром, который придает мне силы.
— Как дивно ты говоришь. Но слушай! Что это такое за блюдо, которым некогда угощали гурманы на одном знаменитом застолье: "под мышкой гадость, а сверху сладость"?
Лаура рассмеялась сперва отрывисто, а потом залилась самым настоящим, необузданным смехом, хватаясь за бока, размахивая руками по сторонам, ища точку опоры. Аврора заразилась открытым и ненаигранным девичьим смехом, почувствовав в груди давнюю, почти забытую песню детской искристой радости.
— Правда? — через смех спрашивала Лаура, и новая подруга, забыв о своей знатности, обнимала ее и кричала: "Правда!"
Они собрали оставшиеся пожитки в одну сумку, забросили на спину довольному Стацию, который успел и травку пощипать к тому же, и отправились в дальнейший путь, спускаясь со склона.
— Грязная муха, утонувшая в меде? — через минуту спуска выкрикнула Лаура.
Аврора рассмеялась, маша головой.
— Еще подумай. Хотя твой вариант мне тоже нравится!
— Дохлая букашка, растоптанная белой куропаткой?
— Нет, пока нет.
— Змея, пронзенная стрелой из тростника? — выпалила Лаура.
Конь ускорил шаг — так Аврора замотала головой, трясясь от смеха.
— Все равно доберусь до разгадки! Я настойчивая, поверь! А что сделал этот твой Квинт? — сменила Лаура тему.
— То, что обычно делают неверные любовники...
Но, видя, что Лаура никак не реагирует, решила пояснить, не вдаваясь в подробности:
— Как бы тебе так сказать? Он добивался меня стихами, пылкими и страстными письмами, торжественными уверениями в вечной любви. Добивался долго. И я хотела и ждала этого долго, словно растягивая удовольствие в струнку ожидания. Многие мои поклонники были, так сказать, довольно простыми молодыми людьми. Простыми в том смысле, что такие же знатные и богатые. Но что тут удивительно для дочери виднейшего и влиятельнейшего сенатора? В них не было ничего, что могло бы меня задеть изнутри. Я их использовала по очереди. И когда очередной поклонник мне надоедал, то бросала его без всякого сожаления и без всякой памяти о нем. Жизнь к девятнадцати годам мне так пресытилась, что от роскоши и нарядов, от громких речей и себе знающих цену людей я устала, как устает капризная девочка от игрушек. Я слонялась по Риму. Пока не встретила его у какого-то храма. Уж и не припомню. Он сказал, что это судьба. И его тихий, но уверенный тон покорил меня. Он не хотел моего богатства, моего влияния на дальнейшую карьерную лестницу, будь то должность офицера в римской армии, или помощник знатного юриста. Казалось, он весь был не от мира сего. И вот, в один злосчастный вечер он пришел ко мне и сказал, что вынужден оставить меня, потому что любит, но что вера так велит ему, что из-за моей любви он погибнет, а оставив меня, спасет и себя, и меня. И добавил только, что нужно уезжать из Рима. Но мы были вместе той самой восхитительной ночью. Я восхищалась и телом его, и душой. А на утро он оставил меня в пучине страданий.