Мои программы кабаре были бревном в глазу у юных последователей Мао, Маркузе и Бакунина. Посетители – многие из них впервые получали возможность взглянуть на вещи не с буржуазной точки зрения – по пути в зал должны были проходить мимо стойки, где подвергались мерзким оскорблениям и ругательствам (порой их даже силой выталкивали из помещений). «Нечего тебе смотреть на этого Киттнера, он марионетка в руках Москвы». Группы хулиганов постоянно врывались в зал во время представления с требованием прервать его или немедленно начать дискуссию на какую-нибудь абсурдную тему. Иногда кучка молодцов во всю глотку орала, что необходимо очистить зал, потому что «мы хотим сейчас спокойно попить здесь пиво». Таковы, дескать, на данный момент «потребности товарищей».
Порой они затевали совсем нешуточные потасовки. Невозможно забыть сцену, когда признанный вожак ганноверского ССНС вскочил на пианино и, стоя на нем, пытался душить галстуком сидящего внизу в публике руководителя местной группы евангелической молодежи, при этом он завывал истерично и визгливо: «Галстуки – чтобы вешать, о-ля-ля, о-ля-ля…» – и обеими руками стягивал узел все туже, почти задушив беззащитного. Совместными усилиями жертву удалось освободить.
Когда одичавший мелкий буржуа, он же студент, узнал, что тот, кто сейчас с трудом глотал воздух, приходя в себя, является представителем церкви, он начал многословно извиняться перед полузадушенным, почтительно именуя его «господин пастор». Ошибочка, дескать, вышла: принял его ненароком за ревизиониста. К этому были присовокуплены предостережения по поводу «однобокого подхода Киттнера к явлениям».
Группа евангелической молодежи, конечно же, не забудет того памятного вечера в кабаре у левых.
Гнусные сцены разыгрывались все чаще. Случалось, что, когда я проходил через фойе клуба, меня внезапно награждали сзади ударом кулака. Когда я поворачивался, то видел перед собой шесть или семь молодых балбесов, которые стояли, насвистывая, и с отсутствующим видом смотрели в потолок.
Когда, наконец, на черной доске объявлений появился листок, подписанный анонимной «антиавторитарной базисной группой» с призывом «загадить клуб», и мы затем, спустя несколько дней, однажды утром обнаружили, что лестница действительно усеяна человеческими экскрементами, у нас с Кристель буквально опустились руки. Мы не могли больше выдержать – ни с психической, ни с политической, ни с экономической точек зрения.
Политическую работу в клубе из-за постоянных помех почти невозможно было проводить. Мало-помалу мы уже начали созывать конференции и совещания вне его стен. Свою профессию мне все больше приходилось приносить в жертву малоприятному стоянию за стойкой. Вместо того чтобы готовить программы, я, подобно слесарю, исправлял все новые и новые повреждения. Все чаще мы с Кристель были вынуждены отказываться от приглашений на гастроли, потому что перед лицом угрозы со стороны какой-нибудь воинствующей фракции было необходимо наше присутствие в клубе, чтобы помешать грубым актам вандализма. Жаль было затраченных усилий, надоело выполнять грязную работу ради заносчивых студентов и антикоммунистов, возомнивших себя левыми. И когда на очередной ассамблее ССНС вновь прозвучало «взять в свои руки или разрушить клуб», мы с легким сердцем уступили его.
Но не тут-то было. Стратеги из университета сумели за это время устроить к нам одного из своих людей работать барменом. От него они узнали подробности и о характере и объеме работы, и о финансовом положении клуба, который никаких доходов не приносил. Брать его в свои руки они тут же передумали.
Чтобы спасти клуб от разрушения, нам пришлось пойти на некоторые уступки. От нас требовали немедленно прекратить выступления с программами кабаре; вся власть отныне должна была перейти в руки ассамблеи, где к тому времени безраздельно господствовали антиавторитарные группировки. В качестве компенсации мы с Кристель должны были взять на себя всю полноту финансовой и юридической ответственности. Наступали золотые времена: клуб должен был открываться в 9 утра для школьников и безработных, и, кроме того, надлежало хлопотать о разрешении работать до трех часов ночи – «в соответствии с потребностями товарищей». В выделении дополнительной рабочей силы (с учетом уборки рабочий день должен был длиться 21 час) нам было отказано. Бармен-де «должен немного больше вкалывать», а мы с Кристель «и без того все время в клубе».