Так же неожиданно, как и начались, эти «обычные проверки» внезапно прекратились. В 1978 году полиция начала новую игру. В течение нескольких недель во время моих вечерних поездок я постоянно видел позади себя полицейскую машину. Часто к ней присоединялась вторая и даже третья. Две ехали впереди моей машины или, когда я подъезжал к перекрестку, внезапно выскакивали из боковой улицы, ослепляя меня фарами. Вначале я думал, что это случайность. И вот я сознательно начал колесить по городу, но сопровождающие не отставали. Чтобы исключить подозрение в мании преследования и вообще в неуемной фантазии, я проводил контрольные поездки со свидетелями. Все оставалось по-прежнему: я чувствовал на себе недремлющее око закона. Иногда когда мы сидели где-нибудь в кафе, то могли наблюдать через окно, как патрульная машина медленно проезжает через определенные промежутки времени или паркуется напротив. Когда мы уезжали домой, тень неотступно следовала за нами. Но при этом меня никогда не останавливали.
Однажды я специально чуть-чуть отвинтил сигнальную лампочку заднего хода на моей машине. Теперь-то уж они обязаны были меня остановить, и тем самым появлялась возможность вовлечь преследователей в разговор и хоть что-то узнать. Непрошеные телохранители должны были заметить неисправность. Не тут-то было. Зеленый автомобиль ехал, корректно выдерживая дистанцию в 50 метров. Вероятно, для того, чтобы показать, что нашу уловку поняли, они, не доезжая метров 100 до нашего дома, выключили фары и так ехали за нами. Только когда я остановился, полицейские снова включили свет и проехали мимо. На следующий вечер было все, как обычно.
По понятным причинам я не обратился с жалобой в управление полиции. Предположим, если бы несколько позже неонацисты запланировали диверсию против меня или против театра, руководству полиции ничего не стоило бы потом заявить: «Мы хотели охранять господина Киттнера, но, простите, он тут же начал жаловаться». Вся эта история была где-то на грани здравого смысла, и, если бы я не пережил всего сам и не могли бы подтвердить того же непредвзятые свидетели, я счел бы все это по меньшей мере выдумкой или плодом болезненной фантазии.
Так, кстати, и подумал мой товарищ Эккехард Шалль из ГДР, когда и рассказал ему об этом на следующий день после его выступления в нашем театре. По всему было видно, что он считает это маловероятным. Поздно ночью я вез его в гостиницу. Едва мы отъехали от театра, стоявшая на ближайшем углу полицейская машина тронулась и на всем пути следовала за нами. Когда мы остановились у гостиницы, полицейский из патрульной машины вежливо постучал в наше окно: «Господин Киттнер, добрый вечер, попрошу ваши документы! У вас не горит задний свет». Мы проверили: задние огни были в порядке. Полицейский прикинулся удивленным: «Ну, тогда, значит, нарушен контакт». И исчез. Наличие зарубежного гостя требовало соблюдения вежливости. На обратном пути они опять «сели мне на хвост». Я был рад, что дал возможность Шаллю убедиться в моей правоте.
КАК Я ПРИОБЩИЛСЯ К ТАЙНЕ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ И ОРГАНИЗОВАЛ ПРИЗРАЧНУЮ ДЕМОНСТРАЦИЮ
Многие из моих друзей и знакомых прибегают во время телефонных разговоров со мной к эзопову языку, поскольку не я один подозреваю, что на протяжении многих лет мои телефонные разговоры, по крайней мере время от времени, прослушиваются, а моя переписка перлюстрируется соответствующими государственными учреждениями. Как-то раз я получил письмо из Лейпцига, оно было запечатано, как полагается, ничто не указывало на то, что конверт вскрывали. Вот только внутри его оказалась открытка со штемпелем Нюрнберга… Маленькая небрежность со стороны властей.
Долгие годы эта практика осуществлялась нелегально. Только с принятием чрезвычайного законодательства государство позволило себе совершенно официально копаться в личной жизни граждан.
В 1978 году я договорился с молодыми социалистами о совместном проведении гастролей в Кауфбойрене и выслал туда тщательно запакованную посылку с рекламными материалами. Труд по распечатыванию ее некие службы, по-видимому, решили взять на себя: посылка при вручении оказалась вскрытой. Пылая праведным гневом (они столкнулись с этим впервые), ребята заявили протест в связи с нарушением тайны переписки.