Но вот радостная улыбка расплылась по лицу Губенко. Заулыбались и остальные.
— Принимают, кацо? — спросил Зураб.
Губенко покосился на него, и замер, сжался Зураб: честное слово, он не подумал о том, что мешает товарищу.
И вдруг Губенко выругался, лицо у него заострилось, стало злым и жестоким. Еще несколько минут он копошился около радиостанции, потом выключил ее, снял наушники и сказал, повернувшись к товарищам:
— Все передал. Корабли завтра пойдут. Еще что-то передавали, но фашисты засекли… Глушат, гады! Такой треск, что ушам больно.
Лобанов взглянул на часы и пробасил:
— Переходи на запасную волну.
— Пробовал, товарищ старшина. Только высунусь — навалятся и глушат, спасу нет.
Тихо стало в подвале. Так тихо, что все отчетливо услышали слабое потрескивание сухих щепочек в костре, который был разложен на цементном полу подвала. Маленькие языки пламени чуть заметно дрожали, бросая красноватые отблески на лица матросов и на стену подвала.
Лобанов отодвинулся в тень, посмотрел на товарищей. Губенко опять включил радиостанцию и копошился около нее, копошился с таким видом, будто он не в тылу врага, будто не его засекли вражеские пеленгаторы… Да, хороший Губенко радист и матрос. Прикажи ему продолжать передачу — до тех пор ключом стучать будет, пока не умрет…
И Зураб не подведет. Сейчас он сидит неподвижно. Его черные лохматые брови сошлись над переносицей. Углы губ чуть опустились вниз и кажется, что Зураб усмехается, вспомнив что-то хорошее. Только глаза строгие…
На товарищей надейся, старшина, а решай сам…
— Что предпримем? — спросил, наконец, Лобанов. — Раз засекли нашу рацию, значит, завтра обязательно обшарят островок… Может, переберемся на соседний? Приказ предусматривает и такой вариант… Оттуда подсвечивать будем…
Несколько минут все молчали. И вдруг Губенко, который, казалось, и не слушал старшину, сказал:
— Не можем переходить. Ведь наши-то не знают, что мы туда перебазируемся. Ошибутся штурманы в прокладке курса.
— Может оттуда передашь? — спросил Зураб.
— А если нет? Ведь теперь немцы следят за этим районом. Так всю ночь и будем мотаться между островами?.. Скажи, старшина, если мы подсветим оттуда, штурманам легче будет найти нужный курс?
— Отсюда легче.
— Тогда зачем предлагаешь переходить? — пожал плечами Зураб. Он осмотрел свой автомат и спросил обычным тоном: — Разрешите заступать на пост, товарищ старшина?
Лобанов кивнул. Жизнь продолжается. И ничто не изменит ее хода. Солдат ко всему готов. Но все-таки Лобанову не по себе: предполагал, что так может случиться, а случилось — неприятно, муторно на душе.
Неужели нет выхода? Конечно, нет: завтра ночью корабли пойдут через минное поле, и он, Лобанов, обязан показать им фарватер. Значит, остается одно: держаться до последнего… А долго ли продержатся три человека?..
И невольно вспомнились слова командира роты, у которого он служил под Одессой: «Не количество солдат, а их душа — мерило крепости!» Так сказал командир, когда на роту наступало два батальона. Мерило крепости… Верно сказано! И до тех пор будет держаться гарнизон островка, пока командование не прикажет уйти, или пока не погибнет последний матрос. Да иначе и нельзя: эта груда валунов — советская земля, здесь на посту стоят три советских матроса. И без разводящего они не уйдут с поста. Разводящий — корабли, несущиеся по фарватеру через минное поле. Только после того, как пройдут они, можно будет покинуть пост, чтобы отдохнуть.
Ранним утром, когда лучи солнца еще не пробились сквозь рваные тучи, Лобанов вновь собрал в подвале свой гарнизон и сказал тем спокойным тоном, каким обычно на корабле разговаривал с матросами в свободное время:
— Не миновать облавы. План у меня такой… Мы с Зурабом встречаем фрицев… Дадим им заметить "Себя и вступим в бой. Биться — как только можем.
Никогда Лобанов не думал, что так трудно будет высказать мысли, продуманные за ночь.
— А я? — не вытерпел Губенко.
— Тебя мы в щель уложим. Знаешь, что у бухточки кончается? И камнями завалим. С первого дня я ее приметил… Лежи в ней и не дыши. Ясно? До самой ночи лежи. Ты будешь кораблям сигнал подавать.
Замолчал старшина. Молчали и его товарищи. Будь на месте Лобанова другой человек, может быть, заспорили бы с ним Губенко с Зурабом, может быть, и попытались бы доказать, что он должен лечь в щель. А теперь спорить не могли: отец троих детей не пойдет на верную смерть, не обдумав всего. Значит, не переубедить Лобанова. Только его и себя расстроишь. А кто от этого выиграет?