— Привет, любимая. Представляешь, кого я сегодня встретил?... Катрин?
Сердце пропустило удар, а затем забилось так сильно, что, казалось, выскочит наружу.
Я подскочила к двери, заглянула в щёлку. Он. Джон. С того дня он мне не звонил, да и я не хотела.
Мама уже стояла рядом с ним, в коридоре, и её лицо… будто её застали за чем-то запрещённым. Растерянность, вина — всё сразу. А он… Он стоял к моей комнате спиной, но спустя секунду развернулся. Я тут же отпрянула вглубь, почти молясь, чтобы он прошёл мимо. Но нет.
Пальцы костяшками постучали в полуоткрытую дверь. Легко. Почти учтиво. Он открыл её и вошёл, не спеша, с той самой ядовитой улыбкой, которую я помнила до дрожи в животе.
— Что ж… какая встреча, — его голос звучал мягко, почти по-дружески. От этого только хуже.
Он обошёл мою комнату с ленивым интересом, будто коллекционер, вернувшийся к забытому экспонату. Пальцы скользили по деревянным рамкам, по стопке книг, по ручке чемодана, которую он аккуратно поправил. Не торопился. Дышал как всегда — ровно. Спокойно. До тошноты.
— Интересно, как долго ты собиралась скрываться от нас, прежде чем всё равно вернуться, — сказал он, не глядя на меня.
Я стояла у окна. Руки сцеплены за спиной. Грудь поднималась и опускалась чаще, чем хотелось бы.
Но лицо моё оставалось каменным.
— Хорошо, что ты будешь на банкете. Семья — это ведь всегда красиво на фотографиях. Особенно когда никто не спорит с камерой.
Он уселся на край кровати. Ладонь легла на подлокотник, другая — в карман. Его голос стал чуть ниже:
— Скажу прямо. Есть вещь… очень маленькая. Лёгкая. Поместится в карман. И при этом… способна сделать так, что целые здания рассыпаются в пыль. — Он посмотрел на меня. — А ещё — сжигает дотла целые семьи.
Я не шелохнулась.
— Я бы предпочёл, чтобы эта вещь — если она вдруг найдётся, — осталась в надёжных руках.
Пауза.
— Лучше — вообще не всплывала.
Он медленно встал, подошёл ближе. Его голос стал почти шепчущим:
— Представь, Мари, что флешка — это спичка. А вокруг — бензин. Это не метафора. Это структура власти, финансы, сделки, завязанные узлом, который нельзя развязать, но можно поджечь.
Он сделал ещё шаг.
— Люди, которые хотят эту спичку, — не из тех, кто стучит в дверь. Они приходят в окна. Иногда — в окна твоей мамы. Или твоего колледжа.
Я не ответила. В комнате повисла тишина. Только тиканье настенных часов — медленные, приглушённые.
— Так что… если вдруг тебе попадётся что-то… не твоё. Не пытайся понять, что это. И уж тем более — не вздумай играть в героиню. Лучше просто… верни. В нужные руки. Пока все пальцы целы.
Он на секунду усмехнулся, будто сам себя позабавил.
— Понимаешь, я ведь не страшный. Страшными становятся те, кто будет задавать вопросы, если ты сделаешь что-то не то.
Я ответила спокойно, без дрожи, хотя внутри всё горело:
— У меня ничего нет. И если бы было — я бы первой захотела избавиться от этого.
Он смотрел на меня долго. Словно решал, верить или нет.
— Вот и славно. — Он сделал шаг назад. — Умная девочка. Надеюсь, ты останешься такой и на банкете.
Он уже почти вышел, когда замедлил шаг и повернул голову вбок. Его взгляд упал на старую шкатулку с тонкой резьбой — она стояла на моём столе, словно охраняя то, что осталось от прошлого. Подарок отца.
Джон подошёл к ней без спешки. Взял ее, покрутил в руках и открыл. Там были мои цепочки, браслеты и серьги, которые дарили мне родители. Не смущаясь порылся в ней, а потом резко захлопнул, что я дернулась. Я еле выдерживала, чтобы не пискнуть от страха, который он на меня наводил.
— Я помню, ты не выпускала её из рук, — произнёс он, повернув шкатулку в руках. Он подошёл ко мне и протянул её.
— Возьми это тоже. Оно же тебе дорого.
Он говорил спокойно. Словно бы между нами не было ни тревоги, ни холодной угрозы, ни флешки, ни тени, нависшей над моей матерью.
Я взяла шкатулку молча, и наши пальцы на долю секунды соприкоснулись. Холодные, сухие — чужие.
— Удачного вечера, Мари, — сказал он наконец и ушёл.
Дверь закрылась. Я стояла, прижимая шкатулку к груди. Словно щит, словно сердце. Я не понимала что здесь происходит. Флешка, о которой спрашивала и мама. И он вел себя так, будто не заходил на днях в кафе. Надо убираться отсюда.
Я спустилась по лестнице почти бегом, чувствуя, как сердце стучит в горле. Чемодан тяжело подпрыгивал на колёсах, и я лишь мельком увидела мать, сидящую в гостиной с планшетом.
— Мари? — отозвала она меня, но я не остановилась.