Я вдруг осознала, что слишком внимательно разглядываю квартиру — почти навязчиво, будто надеялась найти в этих строгих линиях и идеальной расстановке хоть намёк на настоящего Доминика. Поймала себя на этом... и заметила его взгляд. Ник стоял, молча, наблюдая за мной. Как давно он так смотрит? Сердце болезненно дернулось, и я тут же покраснела, отвернулась.
— Прости... — пробормотала я, чувствуя, как неловкость накрывает с головой.
Он не ответил сразу, но в его глазах не было ни осуждения, ни злости — скорее, странное спокойствие, почти мягкость.
— Чувствуй себя как дома, — сказал он просто, тихо. Но почему-то эти слова прозвучали так, словно были чем-то большим, чем просто вежливостью.
— Я в душ, потом можешь сходить ты. А после мы сможем поговорить. Думаю у тебя есть вопросы.
Он говорил сухо, но не отстранённо. Скорее... сдержанно. Как будто старался не спугнуть. Я кивнула. Он задержался, но ничего не сказал.
Я заметила, как он снял толстовку. Когда его футболка задралась, я увидела синяки по всей спине. Особенно у нижней части ребер. Но не успела ничего сказать, он быстро скрылся за дверью, ведущей, по всей видимости, в ванную. Я осталась одна. В квартире, где каждый предмет словно стоял на своём месте, потому что иначе не имел смысла.
И я... не ушла. Хотя могла.
Только звук воды, барабанящий за закрытой дверью, напомнил мне — я здесь одна. С ним. В его квартире. В квартире Доминика Торетта. Даже мысленно это звучало, как фраза из плохого фильма.
Я прошлась по комнатам, пытаясь хоть как-то унять дрожь. Большая спальня через гостиную — простая кровать, рядом стол, на нём ноутбук, он вроде дорогой. На полках над столом — книги, в одной стопке.
Я подошла к балкону — стеклянная дверь в пол, за ней сумеречный двор. Балкон без решёток, всего лишь сплошная бетонная перегородка высотой чуть выше пояса. Всего-то шаг — и можно оказаться на соседней улице. Удивительно, как он не боится, что кто-то к нему залезет. Или не боится — потому что знает, что лучше не связываться. Интересно, чем он зарабатывает себе на жизнь?
Я повернулась к кухне — решила разбавить тишину хотя бы звоном кружек. Холодильник — старый, но работал исправно, по его равномерному гулу. В нём я нашла сливки. "Конечно, только сливки... ни молока, ни печенек. Ужас, я ещё и капризничаю," — мысленно усмехнулась я.
Кофе-машину я победила не сразу, но спустя пару нажатий — две кружки начали наполняться горячим кофе. В аромате хоть какая-то стабильность. Я повернулась за ложкой — и тут услышала шаги.
Резко обернулась... и чуть не выронила всё к чёртовой матери.
Ник появился в проёме, вытирая волосы, и я застыла. На нем одно полотенце. Едва держась на его бёдрах, открывало всё остальное — рельефный живот с идеально выточенными кубиками пресса, чёткий контур косых мышц, как будто тело высекли из камня. Широкие плечи, сильные руки, на коже — следы ударов, ссадины, запекшаяся кровь на костяшках. Но всё это только подчёркивало его дикость, животную силу.
Я не могла заставить себя отвернуться — взгляд словно прирос к нему. Это был не просто парень — это было тело, которое кричало об опасности, но именно это притягивало сильнее любого приличия.
Я ведь никогда не видела парня вот так — без всего. Мой мозг лихорадочно искал оправдание, чтобы смотреть дальше, но он сам же и отказывал. Всё внутри будто сжалось и разжалось разом, и только когда Ник лениво посмотрел в мою сторону, я резко дёрнулась. Я поймала себя на том, что слишком долго смотрю. Осознание накрыло — щеки вспыхнули. Я резко отвернулась, будто от горячей плиты.
— Оденься, пожалуйста! — выкрикнула я, пряча взгляд в пол.
Я услышала, как он усмехнулся. Потом шаги ушли в комнату. Через пару минут он вернулся уже в чёрных спортивных штанах и плотной толстовке. Зашёл на кухню, обогнул барную стойку, взял одну из кружек.
— В ванной есть чистое полотенце. Чистая одежда на кровати, — бросил он и ушёл на балкон.
Кофе? Чёрт с ним, с кофе. Я направилась в ванную, пытаясь сбежать от собственных мыслей, от себя.
Там пахло мятой. Но не той, что кладут в чай — а свежестью холодной воды и мяты, как будто он стоял под леденящим душем, чтобы выбить из себя остатки зверства. Воздух в ванной был до того холоден, что кожа мгновенно покрылась мурашками.