Слёзы застилали глаза, расплывая очертания комнаты и превращая лица в размытые силуэты.
— Моя мать... то есть... — я забыла как дышать. Я боялась задать вопрос, который возник в моей голове. Я боялась услышать на него ответ. — То есть я его дочь? — Я посмотрела на Виктора умоляющими глазами, чтобы он опроверг эти мысли. Прошу, скажи что это не так! Прошу!
— Да, — коротко и ясно. Перечеркивая все мое детство. А после пустота...
— Почему вы раньше не сказали? — Мой взгляд метался между Ником и Виктором. Секунда длилась вечностью.
— Так хотел твой отец, — повторил Виктор медленно, будто взвешивая каждое слово. Эти слова эхом отдавались в голове, вызывая у меня горький, почти истеричный смешок.
— Не думаю, что мой отец хотел именно этого.
В голове пульсировала одна мысль: я — дочь ублюдка-прокурора. Я не хотела в это верить, не могла. Это слово резало изнутри, будто его повторяли снова и снова, пока не исчезал смысл.
Ник тихо окликнул меня. Я услышала, но не ответила. В этот момент мне было всё равно, кто стоит рядом и что он хочет сказать.
Слёзы всё ещё были — скорее по инерции, чем от боли. Я смахнула их тыльной стороной ладони и подняла взгляд.
И вдруг что-то внутри просто… встало на место.
Без щелчка. Без озарения. Будто кто-то аккуратно выключил звук.
Если это правда — значит, так оно и есть. Если прошлое уже переписали без моего согласия, спорить с этим бессмысленно. Отрицание не спасёт. Гнев — тоже. Они только мешают.
Я приняла это так же спокойно, как принимают плохую погоду: неприятно, но неизбежно. Не моя вина. Не мой выбор. Просто факт.
В груди стало пусто. Не больно — пусто. Ни дрожи, ни паники. Только холодная ясность.
Эмоции ушли, оставив место расчёту.
Я больше не была слабой. Я просто перестала чувствовать.
Ник сделал шаг ко мне.
Я отшатнулась.
Не резко — достаточно ясно, чтобы между нами снова возникло расстояние. Я смотрела на него и думала о том, что от человека, которому отдаёшь свою невинность, ждёшь хотя бы честности. Не вечного «ты скоро всё узнаешь».
В его глазах был страх. Настоящий. Страх того, что он меня потерял.
И он был прав.
Даже если он не был виноват напрямую, злость всё равно находила выход. На него. На отца. На всех, кто решил, что имеет право выбирать за меня.
— Вам ещё что-то от меня требуется? — спросила я ровно.
— Да, — ответил Виктор. — Этим мы займёмся сейчас. А после ты можешь остаться здесь. Всё остальное — вопрос времени и формальностей.
— Хорошо. Флешки — ваши. Маму не трогать. С остальными делайте что хотите. Я сделаю всё, что нужно, и уйду.
Слова прозвучали без надрыва. Я уже ничего не чувствовала.
Я поднялась и вышла, направляясь в комнату. Нужно было умыться. Привести себя в порядок. В груди не было ни страха, ни волнения, ни обиды. Только холодный, чёткий план дальнейших шагов.
Когда я закрывала дверь, она снова открылась.
— Мари… — Ник остановился на пороге.
— Не подходи, — сказала я сразу, не повышая голоса. — Не сейчас. И не так близко.
Он замер.
Я не обернулась к нему — мне не нужно было видеть его лицо, чтобы знать: он всё понял.
— Если ты хочешь что-то исправить, — добавила я, — начни с того, чтобы держаться от меня подальше.
Дверь закрылась.
Глава 37. Утро в особняке
Я уснула быстро. Не потому, что стало легче — просто тело сдалось первым. Комната была слишком большой и слишком тихой, но это больше не имело значения. Проснулась я одна, без Ника.
Зато во сне было ощущение присутствия.
Не образ, не лицо — только чувство. Чьё‑то дыхание рядом. Тёплое. Почти осторожное. Касание губ к щеке — лёгкое, как проверка, можно ли. И ладонь… шероховатая, уверенная, задержавшаяся дольше, чем позволено сну. Без слов. Без давления. Будто прощание или обещание, которое нельзя произнести вслух.
Я не проснулась. Но и не забыла.
Подняться оказалось непросто — тело налилось тяжестью, каждая мышца протестовала. В голове всплывали обрывки: похищение, побег, банк, Виктор… и неожиданная мысль о том, что он не так страшен, как казался раньше.
Холодная вода смыла остатки сна и привела мысли в порядок. Лицо выглядело обычным — без отёков и красных глаз. На тумбочке лежал телефон, рядом — сумка с моими вещами. И всё равно действия Ника никак не складывались в цельный образ его личности.
Телефон показывал восемь утра. Поспать бы еще чуток. Вчерашнее казалось сном. Или защитной реакцией. Потому что теперь я знала, кто мой настоящий отец.