Сейчас я, рисуя указательным пальцем правой руки на ладони левой, пытался обвести в памяти жирным контуром то, что мне только что снилось. Это был самый обыкновенный сон, без каких либо признаков яркости, что сопровождали ночь-за-которую-всё-изменилось. Значит, Томас... вот он, стержень, вокруг которого, словно вьюнок, карабкался мой разум, когда возводил сон и вплетал туда реальных и придуманных персонажей.
Сделав запись в волшебную тетрадку, я отложил ручку и задумался. Никого с именем "Томас" я вроде бы на самом деле не знал. Какие-то его черты, например, любовь к чтению и любимые писатели, определённо перешли от Юса - настоящего Юса. Но всё остальное... Получается, стихи сочинило моё подсознание. Достаточно видные, что удивительно, стихи: острые, неожиданные метафоры, пусть местами нескладно, но зато чувствуется, что за кое-как зарифмованными строчками, словно за простенькой, бумажной обложкой Библии, есть зерно мысли.
Томас сказал: "Ты помнишь всё, что нужно", и я действительно помнил. Строчка за строчкой, в тетрадке появился последний, прощальный стих моего друга. Подробности тех событий по-прежнему ускользали от меня, но я уже не волновался: рано или поздно они всплывут.
К слову о Юсе. Что, если всё-таки ему позвонить? О чём можно говорить после стольких лет молчания я не представлял, но, даже просто услышав его голос, я бы, возможно, что-нибудь вспомнил про свой сон.
Да, мы обменивались телефонами, но тогда у меня была финская "Нокиа", и я, понадеявшись на её здоровье, нигде не дублировал контакты. В России она была несчастна от разлуки с родиной, и однажды в январе, после сильного снегопада, выскользнула из рук и рыбкой вошла в сугроб. Как ни старался, я не нашёл телефон. Слухи насчёт бессмертия этой модели, кстати, не были преувеличением: телефон, когда на него звонили, почти пять дней выдавал длинные гудки, и только на шестой ответил глухим молчанием. По-видимому, сел аккумулятор. Впрочем, навряд ли мы с Юсси созвонились бы ещё хоть раз: наше общение тогда уже сошло на нет.
Но всё же оставалось надежда на восстановление контакта, и я, не откладывая, занялся проработкой возможностей.
Первым делом позвонил родителям, долго, обстоятельно расспрашивал мать, как у них дела. Бабушка, неугомонная старуха в инвалидном кресле, снова повторяет мои детские подвиги на скейте, гоняя по квартире. Она почти не выходит на улицу, потому что "эти власти ни черта не делают, чтобы я туда выходила", зато царственно парит на балконе, у всех на виду. Ей девяносто с гаком лет, но жизненная энергия из этой женщины хлещет, как кровь из прокушенной артерии в ужастиках про зомби. Мама как-то обмолвилась, она бессмертна, и умрёт, только когда показательно бросится с балкона вниз, как обещает, чтобы "эти бездельники выковыривали мои мозги из дыр в их тротуаре, по которому я должна с комфортом передвигаться". Мозги у неё, кстати, были первоклассные. Бабушка, которая помнила Гагарина ещё юнцом "с пламенем во взгляде", с блеском освоила сотовый телефон, потом компьютер, потом простенький планшет, и злилась теперь, что я не отвечаю на её звонки в скайп. "Отец смотрит новости, - продолжала отчитываться мама. На днях звонил какой-то его давний друг, и батька долго потчевал его отборной порцией бреда". Жили они рядом с Петергофом, в Пушкине, но навещать я их выбирался в лучшем случае раз в две недели. Я никогда не претендовал на звание хорошего сына... ах да, разве что там, во сне.
- Дай мне, пожалуйста, папу, - сказал я, когда коротко известил её о своих делах, умолчав - понятное дело - о главном.
У папы сотового телефона не было. По работе он не требовался, так как работы у отца не было, а все, кому что-то требовалось от него добиться, в том числе и я, предпочитали сначала иметь дело с мамой.
- Привет, пап, - сказал я таким голосом, будто отправляю сигнал в далёкий космос, древним предкам человека, и стал ждать.
Спустя почти сорок секунд пришёл ответ:
- Это ты, сын?
- Да, папа.
Спрашивать, как у него дела, было бесполезно. Во-первых, потому, что папа будет несколько минут строить фразу, а во-вторых, потому, что дела у него теперь всегда выглядят одинаково: инсульт выбил старика из колеи раз и навсегда. Я легко мог представить его сейчас сидящим на диване и прижимающим плечом к уху трубку. Он неуёмно растолстел, передвигался, опираясь на огромную резную клюшку. Левая рука совершенно не работала, лицо стало пугающе несимметричным, так что очки пришлось заказывать в искривлённой оправе. Уши были белыми, за исключением бордово-красных мочек, таких, будто туда, как вино в бурдюки, по капле сцеживалась кровь.
- Мама говорит, ты выступаешь по телевизору? Я что-то не вижу.
Я на мгновение растерялся, а потом, ухмыльнувшись, сказал:
- Маскируюсь, пап. Ты даже не услышишь там мой голос. Да и ничего важного я не говорю. Только... только то, за что заплатят деньги.
Сказав это, я почувствовал неловкость. Для папы мир превратился в болото, сродни тому, через которое в детстве мы гоняли на велосипедах. Он не понимает недосказанности и намёков, вернее, ему просто сложно их расшифровать: каждую вещь, которую хочешь донести до старика, требовалось превращать в факт, тяжёлый, как пудовая гиря, и такой же неопровержимый. Скажи я сейчас ещё что-нибудь, это только больше его запутает. Поэтому я перешёл к тому, зачем, собственно, звонил.
- Помнишь Юсси и Джейкоба?
Не нужно было уточнять, кто они и откуда. Старик потерял память почти на полгода, но по мере того, как опускался уровень воды в океане нашей с мамой надежды на полное восстановление, оттуда начали появляться монструозные конструкции, о которых никто из нас даже не подозревал. Он помнил всё, что происходило с девяносто седьмого по ноль третий год. Примерно с момента, когда начал свою практику. Всё это мешалось с его фантазиями, страхами и маниями. Нельзя сказать, что папа был потерян для нас: в рамках своего личного безумия он был адекватен, и часто его можно было понять. Что касается новейших воспоминаний о том, что произошло после того, как батька поломался, он относился к ним с недоверием и подозрительностью, как в былые времена к подозрительной сделке, в которую ввязался его клиент.